Тотон из Одинсбурга
Посвящается Семену и его удивительным родителям — Оксане и Юре
Шестьдесят пять глав до битвы с пустотой
Солнце в то утро встало чуть пораньше, но этого никто не заметил. Поэтому солнце, пока его никто не видит, принялось за работу.
Пробежалось лучами по улицам города, чтобы просушить вчерашние лужи. Заглянуло в окошки магазинов, булочных, парикмахерских и убедилось, что все прибрано и расставлено по своим местам.
Подогрело воду в фонтане. Дети всё равно полезут купаться, так хоть не подхватят насморк.
Немного подзадержалось на главной площади, подкоптило оставленные на ночь киоски с попкорном, чтобы аромат жареной кукурузы разлетелся по городу еще до начала торжества.
Наспех вылило остатки тепла на зеленую травку, чтобы та выглядела еще сочнее.
Солнце знало — сегодня в городе будет большой Праздник Равносчастия, а значит, все будут отдыхать.
И только оно собралось взлететь вверх, чтобы зацепиться за свою ось и потом по удобной, накатанной дороге не спеша катиться в ночь, как споткнулось о нечто необычное.
Окно старой башни, где жил Од, было открыто.
Это только кажется неважной деталью, но у солнца хороший нюх на такие дела. Ведь если окно было закрыто все то время, что простояла на окраине города старая башня, а сегодня его ставни вдруг оказались открытыми — это заслуживает как минимум любопытства.
И солнце бросилось туда. Влетело через окно в крохотную комнатку наверху башни, ничего интересного не обнаружило. Хотело было постучаться в двери, но они неожиданно распахнулись и из башни вышел Од. Солнце не видело его уже несколько месяцев, а такая разлука никому не идет на пользу.
Это был невысокого роста старик, такой худой и сухой, словно сплетенный из веревочек. С последней их встречи он стал еще меньше, прозрачнее, заковыристее. На голове была охапка лихо закрученных в пружинки седых волос. Поверх старой бесцветной одежды были намотаны шарфы, на спине висело сразу несколько рюкзаков. Солнце даже прыснуло со смеху, когда разглядело его. Но Од приветливо помахал ему рукой и неожиданно бодро, почти вприпрыжку, зашагал в город.
Шестьдесят четыре главы до битвы с пустотой
Как раз в то время, когда солнце провожало Ода в город, проснулись Тон и Тона. Они, конечно, не видели ни открытого окна башни, ни чудного старика, зато видели часы, которые висели на их стене.
– Восемь! — крикнул Тон и выскочил из кровати так быстро, что одеяло с подушкой даже не успели ничего сообразить и затянуть его обратно, как они это делали в дни, когда надо собираться в школу. Сегодня школы были закрыты, но городской праздник обещал столько интересного, что у подушки с одеялом просто не было шанса хоть на минуту задержать мальчика в кровати.
– Я первая! — тут же взлетело одеяло со второй кровати и показалось заспанное лицо девочки. Она подпрыгнула вслед за братом, чтобы как можно скорее умыться, одеться и побежать на праздник.
Они наперегонки ринулись в ванную комнату, толкаясь, устроились у умывальника, и пока чистили зубы, зеркало с удовольствием разглядывало их.
«Красивые у нас дети», — думало зеркало, любуясь их одинаково гладкими ровными волосами цвета мокрого песка, что у Тона были аккуратно подстрижены в ту единственную прическу, которую полагалось иметь мальчикам в Одинсбурге, с челкой на бок, а у Тоны — в четкое гладкое каре, тоже согласно местным правилам.
Носы у детей были одинаковые, чуть вздернутые, в россыпи мелких конопушек. У обоих не хватало по два молочных зуба — выпадали зубы у детей, родившихся в один год, в одно и то же время, которое в народе прозвали «неделей зубопада». Глаза были карие, с золотыми искорками, брови над ними ровные, будто нарисованные. Дети были одинакового роста, худощавые, с острыми локтями и коленками.
Тон и Тона быстро почистили зубы (некачественно, как сказал бы любой родитель, который желает своим детям самого лучшего), но сегодня был особенный день, поэтому родители чистку зубов не контролировали. Скинули пижамы, наспех надели костюмы, что выдавались им только по случаю уличных гуляний. На обоих детях были бледно-синего цвета рубашки, сверху на которые были накинуты пиджаки, тоже синие, но поярче. Завершали наряды синие штаны у Тона и синяя юбка по колено у Тоны. Синие носки, синие ботинки — дети быстро завязали шнурки и выскочили из комнаты.
Побежали в столовую, стараясь не шуметь, потому что их младший брат, которому скоро должен был исполниться годик, еще спал. Его же не будили в школу и, вероятно, не стали бы будить и сегодня — так думали дети, но они ошибались.
Маленький Тотон уже сидел в своем стульчике на кухне и внимательно рассматривал новую синюю скатерть, которой был накрыт стол.
Мама готовила на завтрак блины, которые в честь праздника разрешалось съесть с шоколадной пастой. И сам факт того, что сегодня нет школы, зато есть шоколадная паста, превращал этот день в волшебный! Настроение было таким радостным, что дети даже забыли подраться за первый блинчик, а дружно поделили его на две части. А когда все блины были съедены, они подбежали поцеловать маму и уже на ходу договорились встретиться с родителями и маленьким Тотоном у крайнего киоска на главной площади через час.
– И не опаздывайте! Сами знаете, потом уже до вечера нас найти не сможете! — крикнула мама им вдогонку.
Шестьдесят три главы до битвы с пустотой
А праздник тем временем уже вовсю гулял по улицам.
Синие воздушные шары украшали фонарные столбы, перила лестниц, ограды мостов, окна домов. Машины замерли на парковках, словно впали в спячку, отчего город стал казаться еще больше и просторнее. Отовсюду доносилась музыка — одна и та же мелодия, что служила гимном Равносчастия, перетекала от одного дома к другому, разливалась по перекресткам, кружилась на площадях, стучалась в окна. Жители Одинсбурга улыбались любимой песне, открывали ей двери и она подхватывала их, будто не желая сидеть дома, и вытаскивала наружу.
Скоро все улицы города были наполнены его жителями — счастливыми и веселыми, всеми до одного одетыми в праздничные синие костюмы. Они шли стройными рядами, не толкаясь и не обгоняя друг друга, так что с высоты центральной часовни показалось бы, будто это вовсе не люди идут на площадь, а синие волны реки стекаются в центр города.
Тон и Тона только выскочили из дома, как тут же попали в эту волну, влились в ровный ряд и зашагали вместе со всеми. Справа, слева, впереди и позади них шагали такие же ребята, как они: в синих костюмах, с карими глазами в золотых искринках, с ровными волосами цвета мокрого песка, причесанными на один и тот же лад. Все дети, да и взрослые, в этом городе были абсолютно одинаковые. Отличал их только рост: младенцы казались крошечной копией шагающих мальчиков и девочек, а те, в свою очередь, ничем, кроме пары-тройки десятков сантиметров, не отличались от взрослых.
Они шли мимо одинаковых белых домов с синими черепичными крышами, будто отражающихся в зеркале, мимо одинаковых деревьев, настолько похожих друг на друга, словно даже количество листиков у них совпадало (скорее всего, так и было, но никому и в голову не приходило это проверить). Люди одновременно ускоряли шаг, когда проходили мимо одинаковых зданий больницы, полиции, пожарной, мэрии — все уже настроились на длинный выходной и не хотели задерживаться в рабочих кварталах.
Горожане дружно спускались по ступенькам, что вели к главной городской площади. Там уже вовсю началось гуляние. Маленькие симпатичные деревянные киоски выставили лотки с угощениями — горы попкорна, мармелада, жареных орешков, щедро обвалянных в сахарной пудре и какао, свежие булочки с корицей и маком, разноцветное мороженое в хрустящих вафельных рожках, трубочки с шоколадным кремом. Все было таким аппетитным и ароматным, что как только люди чувствовали сочную смесь этих запахов, их стройные ряды тут же рассыпались.
Но не только за угощения и лакомства любили жители Одинсбурга свой главный городской Праздник Равносчастия. В этот день повсюду устраивались танцы, игры, конкурсы, в которых участвовали все — и взрослые, и дети. Шум стоял невероятный! Смех, крики, песни, разговоры — все смешалось, и было в этом столько праздничного настроения, что если бы пчелы собирали не пыльцу с цветков, а веселье с этой толпы горожан в синих костюмах, то мед из него вышел бы самый вкусный в мире!
А все потому, что это был единственный день в году, когда жители Одинсбурга могли чувствовать радость.
Шестьдесят две главы до битвы с пустотой
Тон и Тона сновали между киосками с такой скоростью, что скоро не осталось ни одного лотка с угощением, который бы они не изучили. Есть они больше не могли, признаться честно, даже смотреть на сладости не хотелось, но они должны были убедиться, что попробовали все.
Выпив воды из маленьких фонтанчиков, что били прямо из стен дома, а после превращались в ручейки и стекались в большой фонтан у центральной часовни, дети наконец посмотрели на огромные городские часы. Они опаздывали на встречу с родителями уже на десять минут. Дети попробовали было бежать, да только с набитыми животами это было сделать непросто, поэтому пришлось им, тяжело вздыхая, медленно идти в сторону крайнего киоска.
Там тоже вовсю шумел праздник. Люди веселились, танцевали, что-то ели и пили, и конечно, праздничное настроение, такое заразительное, как ветрянка в учебное время, коснулось всех, в том числе и родителей ребят.
Мама и папа стояли у крайнего киоска в кругу других родителей, смеялись, обнимались, и было видно, что им очень хорошо там, среди взрослых людей, без детей. Коляска с маленьким спящим Тотоном стояла чуть дальше, в тени дома из белого кирпича с синей черепицей. Запыхавшиеся Тон и Тона не вызвали у своих родителей особого интереса — они наскоро обнялись и поцеловались, а потом взрослые скомандовали, что дети должны приглядеть за маленьким Тотоном, пока родители пойдут прогуляться по площади.
В другой день дети бы попробовали улизнуть от скучного задания, но сегодня в их животах было столько сладкого, что перспектива спокойно посидеть в тени и не шевелиться показалась даже заманчивой.
Они уселись прямо на дорожную плитку, облокотились на прохладную стену дома и незаметно для самих себя задремали.
Когда твой живот переваривает пять булок, три бумажных стакана попкорна и еще десяток конфет, ты спишь не просто крепко. Ты спишь так, будто сахар из съеденных сладостей залепил тебе уши, нос, глаза — тебя не разбудят ни громкая музыка, ни крики сотен людей, ни взрывы хлопушек и петард.
По крайней мере, Тон и Тона спали именно так. Их головы во сне склонились набок и уперлись друг в друга, видимо, поэтому сон так и не разобрался, кому именно из них присниться, и приснился сразу обоим.
Шестьдесят одна глава до битвы с пустотой
Сначала открыла глаза Тона. Ее шея затекла, поэтому она подняла голову. В тот же момент голова брата, лишившись опоры, резко дернулась вниз, и Тон тоже проснулся.
Родителей рядом не было, но ребята даже не думали испугаться. Праздник был в самом разгаре и, конечно, мама с папой сейчас веселятся, они же тоже люди, хоть и взрослые.
Вокруг по-прежнему было много народу, стоял шум и гам, правда, сейчас детям казалось, что он немного затих и раздается как будто со стороны.
И в тот самый момент, когда Тона хотела было ткнуть брата в бок за то, что он снова наваливается на нее, а Тон хотел ущипнуть сестру за плечо, потому что она толкается, они вдруг одновременно спросили: «А где коляска?».
Коляски, в которой спал маленький Тотон, не было.
На ее месте лежал бумажный кулек, похожий на те, в которые заворачивают жареные орешки в сахарной пудре и какао, что продаются на площади, только гораздо больше.
Дети встали, потирая затекшие ноги, и подобрали кулек. Внутри оказалось несколько странных вещей: зажигалка, очки с толстенными линзами, небольшой вантуз, очень похожий на тот, что стоял у ребят в ванной под раковиной, монета из темного металла, деревянный молоточек, гладкий камень оранжевого цвета, наручные часы с непонятным циферблатом, липкий скотч и бутылка с какой-то жидкостью.
– Ерунда какая-то, — пробурчал Тон и стал оглядываться по сторонам.
– Наверное, родители вернулись, увидели, что мы спим, забрали Тотона и пошли с ним гулять, — неуверенно сказала Тона. Сама мысль о том, что родители оставили бы их спящими на улице, прямо на тротуаре, казалась нелепой. Они бы не только разбудили, но еще и отругали как следует. Но так как другой версии не было, брат и сестра тут же решили, что надо найти родителей.
И только они собрались уходить, как вдруг заметили небольшой рисунок на стене, в том месте, где стояла коляска. Возможно, он был там и раньше, но одна деталь в нем заставила детей задержаться.
На стене было нарисована стрела, указывающая вверх, а над ней то ли облако, то ли просто овал, внутри которого стояли буквы и цифры: ТТН-3-3. И это сразу бросилось детям в глаза — комбинация была слишком знакомая, чтобы ее не заметить.
ТТН-3-3 — это был код имени их младшего брата Тотона.
Шестьдесят глав до битвы с пустотой
В Одинсбурге — городе одинаковых людей — существовала своя система кодирования, которая помогала разбираться, кто есть кто. Разрабатывал ее Центр Порядка и Контроля, но так было не всегда.
Возможно, конечно, это была одна из городских легенд, которыми богат каждый город, но люди поговаривали, что в момент его основания жители были обычными людьми, то есть совершенно разными. С разной формы ушами и носами, с рыжими, каштановыми, пшеничными волосами, высокими и не очень, пухленькими и худенькими — словом, разными.
Не было тогда еще ни одинаковых белых домов с синей черепицей, ни Праздника Равносчастия, ни следующего через полгода за ним Дня Печальных Мыслей.
Люди жили, влюблялись, дружили, ругались и спорили — до тех пор, пока однажды не случилось Обнуление. Про причины Обнуления ходили разные слухи. Но в основном люди считали, что Земля сама поняла, что ни к чему хорошему эмоции и чувства не приведут. И решила убрать их, а заодно и войны, революции и прочие неприятные вещи, которые случаются, когда одни люди думают, что они лучше других.
После Обнуления все стали одинаковыми, никто не выделялся, не хотел большего, не страдал от неразделенной любви. Жизнь стала настолько ровная и беззаботная, что люди быстро забыли, каково это — жить и что-то чувствовать.
Вспоминали только дважды в год — на Празднике Равносчастия и в День Печальных Мыслей. И насколько весело, празднично, дружно было на Празднике Равносчастия, настолько же одиноко, тоскливо и уныло было в День Печальных Мыслей.
В этот день все просыпались грустными и встревоженными. Слонялись по городу и не находили себе места. Толкались, ругались, обижали друг друга и сами плакали. От тоски и одиночества многие уже к вечеру лежали с температурой. Все горькие мысли, что целый год не беспокоили, теперь прорывались со страшной силой. Поэтому, с трудом засыпая, люди облегченно вздыхали — завтра наступит новый день и в нем не будет страха, печали и тоски. А проснувшись, и вовсе забывали, как плохо было вчера. Так и жили — ровно и без переживаний — до следующего Дня Печальных Мыслей.
Сразу после Обнуления Центр Порядка и Контроля придумал кодирование. Каждый человек получал свой код, который указывал, к какой семье он принадлежит и какое место в ней занимает.
ТТН-3-3 — означал, что ребенок родился у Тота и Ноны и был третьим в третьем поколении.
Система кодирования работала четко и без сбоев. Никто не терялся, каждый житель Одинсбурга сразу после рождения получал что-то вроде татуировки со своим кодом на шее, сбоку под ухом, там, где у девочек заканчивается каре. Татуировка больше напоминала родимое пятно, правда, в виде четких линий. Синяя с чуть красноватым отливом — она была очень хорошо заметна. Вскоре люди настолько привыкли сначала смотреть на шею, а потом уже здороваться, что это стало местным ритуалом. При встрече горожане делали быстрое движение головой, чтобы увидеть код на шее, а потом так же быстро отводили голову обратно. Это означало «здравствуй» и служило началом любого разговора.
Чтобы найти родителей в день главного городского Праздника Равносчастия, детям предстояло осмотреть сотни шей. Может быть, именно поэтому они все еще не побежали на поиски, а разглядывали стену со странным рисунком.
Пятьдесят девять глав до битвы с пустотой
– Где-то я уже видела эту стрелу, — задумчиво сказала Тона. — На какой-то картинке, помню даже, что она была разноцветная, я еще удивилась, ведь все остальное было черно-белым.
– Черно-белая? — переспросил Тон. — Газета, что ли?
– Точно! Газета! Папина газета, которую он по понедельникам читает! Она лежала на столе, и я, пока завтракала, от скуки рассматривала объявления. И мне в глаза бросилась цветная картинка, единственная на всю газету. А когда папа принес газету в следующий раз, эта картинка стояла на том же месте.
– А что еще на ней было, помнишь? Ну, там, телефон, электронная почта…
– Не помню, — грустно вздохнула Тона. — Была только вот эта стрела, разукрашенная серым цветом, голубое облако над ней, что-то коричневое внизу и по бокам все зеленое. Может, еще что-то и написано было, но я внимания не обратила.
– А я всегда говорил, что ты балда. Память тебе для чего? Коды мальчишек с класса запоминать, чтобы потом записочки писать? Нет бы запомнить, что было в том объявлении!
– Сам ты балда! Я хотя бы вспомнила, где видела, а от тебя вообще никакого толку! Брат пропал, а ты стоишь тут, умничаешь. Сейчас родители вернутся, влетит тебе, а я даже не заступлюсь!
– Если и влетит, то обоим, не беспокойся. Но родителей лучше всё-таки найти, чего тут стоять, стену рассматривать. Бери этот кулек и пошли искать.
– А чего это я его тащить должна? Тебе надо, ты и тащи. Умник нашелся…
Так, ругаясь и то и дело передавая кулек друг другу, Тон и Тона отправились на поиски родителей.
Найти их было бесконечно сложно. Сотни одинаковых людей разного роста перемещались вокруг с бешеной скоростью. Этого и опасались дети — стоило им рассмотреть чью-то шею и убедиться, что это не их мама или папа, как налетала новая толпа. Все тут же смешивались, как хлопья попкорна, высыпанные на землю, и приходилось все начинать сначала.
Быстро устав от этого бесполезного занятия, дети печально побрели в сторону дома. Ругаться им уже надоело. Но на выходе с главной площади взгляд Тоны вдруг зацепился за прилавок с кульками орешков.
– Смотри! — дернула она за рукав брата и быстро подскочила к прилавку. — Орешки! Да не эти, вооон те, видишь?? — громко зашептала Тона, указывая пальцем куда-то вбок.
Тон сразу все понял. Орешки были упакованы в газетные кульки, которые крутят продавцы перед праздником, чтобы насыпать в них сладости. Все кульки были одинаковые, черно-белые, и только один, тот, на который тыкала пальцем Тона, был разноцветный.
Пятьдесят восемь глав до битвы с пустотой
Продавец сидел глубоко внутри прилавка и его совсем не было видно. Пришлось звать.
– Эй, есть кто-нибудь? Мы хотим орешки! — дети попытались перекричать уличный шум.
– Есть, есть, — ответил чей-то голос, тихий и печальный. И спустя мгновение дети увидели лицо продавца.
– Что с вами? — воскликнула Тона. — Вы плачете? Сегодня же не День Печальных Мыслей, а Праздник Равносчастия! Все должны радоваться и веселиться!
– Знаю, знаю, — сказал продавец, чье лицо ничем не отличалось от папиного или соседского, или даже лица Тона, будь он на пару десятков лет старше. Обычное мужское лицо — только заплаканное. Что делало его очень необычным.
– Но я не могу сегодня веселиться.
– Почему? Что случилось? — тут же спросила Тона. Она была очень чуткая девочка и даже несмотря на то, что жители Одинсбурга практически весь год ничего не чувствовали, внутри Тона всегда ощущала какое-то волнение. Она не могла понять, чего ей волноваться, ведь жизнь была ровная, замечательная, но и отделаться от этого прилипчивого, как жвачка, чувства не могла. Сейчас она ощущала его особенно сильно.
– Понимаете, полгода назад умерла моя жена, мой самый близкий и любимый человек… — начал говорить продавец, но Тон его тут же перебил.
– Так чего вы расстраиваетесь? — воскликнул он. — Вы же знаете, смерть — это еще одно Обнуление, после которого человек просто переходит в новое тело и продолжает жить! Нам в школе рассказывали! Ваша жена уже несколько месяцев как живет себе спокойно в теле какого-то младенца. Ест, спит, писает и какает, как наш Тотон, — захихикал Тон над своей, как ему показалось, удачной шуткой.
– Какой же ты дурак! — грозно замахнулась на него кулаком Тона.
А продавец сказал:
— Я все это знаю. Только вот… — он замолчал, и было видно, как ему сложно подобрать слова. — Только вот я очень скучаю по ней. Она часто спорила со мной, иногда мы даже ругались, но все остальное время нам было так хорошо вместе. Мы нашли друг в друге десяток тайных отличий, благодаря которым уже никогда не заглядывали на шеи остальным — мы узнавали друг друга даже без кода. И сейчас мне очень грустно без нее.
– Но ведь грустить надо в День Печальных Мыслей! Дождитесь и грустите как следует, зачем сегодня-то? — спросил Тон.
– Когда я остался один, я сделал себе талисман памяти. Взял ее любимый камень, который она как-то подобрала на дороге и с тех пор твердила, что это талисман на удачу, приделал к нему цепочку и носил на груди. И всю свою боль и печаль хранил там. Это была память о нашем счастье. Я смотрел на него, вспоминал жену и мне было так легко на душе, что даже не хотелось плакать. А вчера вечером он пропал. Я все обыскал — но его нигде нет. И я не могу не плакать, слезы сами текут из моих глаз. Боюсь, мне не дождаться Дня Печальных Мыслей, кто-то еще заметит, что я все время плачу, и меня обнулят.
– Да, дела, — хмуро сказала Тона. — А может, вам повесить на цепочку какую-то другую вещицу?
– Все вещи я, как и полагается, сдал в Центр Порядка и Контроля. Остался только этот камень, потому что по нему никогда не скажешь, чей он был, мой или ее. Он был необыкновенно красивый — оранжевый, гладкий, отполированный до блеска…
– Оранжевый?! — в один голос воскликнули дети и тут же вытряхнули из найденного кулька все содержимое. — Как этот? — спросил Тон и протянул продавцу ровный оранжевый камень.
– Откуда? Как? Где вы его нашли? — продавец от счастья подпрыгнул. — Это он! Это совершенно точно он! В мире просто не может быть двух таких одинаковых камней!
– Мы нашли кулек со странными вещами в том месте, где пропал наш младший брат. И сейчас идем искать его и родителей. И нам нужны вот эти орешки, потому что они завернуты в газету, в которой.. Ох, долго объяснять, можно мы просто возьмем орешки? — торопясь, на одном дыхании выпалила Тона.
– Конечно, конечно! — продавец, кажется, уже и не слушал детей, он весь светился от счастья, держа в руках свой Талисман Памяти. — Берите любые, хоть все забирайте, разве мне может быть для вас что-то жалко?
Дети поняли, что разговор пора сворачивать, и взяли нужный кулек. Еще раз помахали продавцу, пожелали ему всего хорошего и побежали подальше от толпы, чтобы им никто не мешал.
А продавец остался стоять с талисманом памяти, улыбаясь своим мыслям. Отчего дети сделали вывод, что иногда в грусти человеку может быть лучше, чем без нее. Мысль была такая тонкая и странная, что они решили додумать ее попозже, а пока надо было искать родителей и Тотона.
Пятьдесят семь глав до битвы с пустотой
Дети завернули в первый попавшийся переулок и побежали по улице, оставляя позади городскую площадь с ее шумными веселыми обитателями.
Еще пару раз сворачивали, пока, наконец, не уперлись в тупик, и тут же сели на ступеньки чужого крыльца. Пересыпали орешки по карманам, разгладили смятый кусок газетной страницы и, прижавшись друг к другу головами, стали его рассматривать.
Память не подвела Тону. Это действительно был очень похожий рисунок. Та самая стрела, точно такой же овал над ней, внутри которого был вписан код Тотона. Вокруг все закрашено зеленым, под стрелой — коричневым. И все, больше ничего, никакой информации. Казалось бы, простая картинка, будто нарисованная школьником, который не хочет делать домашку по английскому, зато хочет рисовать.
Но что-то детям в ней не давало покоя. Они крутили картинку и так и этак, переворачивали вверх тормашками. И заметили странную вещь. Если разглядывать картинку на расстоянии, казалось, что все закрашено плотно и равномерно. Но стоило приблизить ее почти что к носу и посмотреть в упор — как вдруг цвета рассыпались на сотни мелких шрифтов и загогулинок. И было понятно, что неспроста они так тщательно прорисованы, что был в этом какой-то смысл. Но какой — неясно, потому что глаза от напряжения тут же начинали болеть и картинка снова сливалась.
– Я больше не могу, — вздохнула Тона и подняла голову. — Глаза устали.
– Я тоже, — ответил Тон. — Нужна лупа. Но где ее взять?
– А помнишь, когда мы с классом в поход ходили, мне мама лупу покупала? Она должна быть дома! — воскликнула воодушевленно Тона.
– Ээээ… нууу… давно хотел сказать, просто момента подходящего не было, я твою лупу поменял.. — смущенно сказал Тон.
– Поменял? Без разрешения? На что?
– Ты, главное, не кричи, а то нас заметят. На «вечную» жвачку…
– Это ту самую, которую ты потом оставил на спинке дивана и когда я села, она прилипла к моим волосам?
– Да, она. Помнишь, как долго я ее жевал?
– Я помню, как долго мама пыталась ее от моих волос отодрать! Но ничего не вышло и пришлось стричь! И я еще два месяца носила в школу неудобные очки и убирала волосы за уши, чтобы никто не видел, какое у меня кривое каре! Иначе папу бы оштрафовал Центр Порядка и Контроля, а все потому, что мой брат — болван! Знаешь, как неудобно ходить в очках, когда на самом деле у тебя хорошее зрение? — разозлилась Тона.
– Очки.. Очки! — воскликнул брат, не успев даже обидеться. — Вытряхивай наш кулек еще раз, там же были очки!
Тут и Тона забыла, что только что готова была треснуть брата кулаком по лбу, и быстро достала из найденного кулька очки с толстенными линзами. Тон хотел было их забрать, но она так грозно посмотрела на него, что он сдался.
– Ладно, ладно, надевай первая. И давай уже смотри быстрее!
Пятьдесят шесть глав до битвы с пустотой
Тона в этих странных очках выглядела нелепо, отчего Тон снова захихикал, но она не обратила на него внимания. Взяла газетный обрывок в руки и стала внимательно разглядывать.
– Ну, что видно? — от нетерпения Тон подпрыгивал на месте.
– Да подожди ты, пока непонятно ничего. Какие-то мутные палочки, стрелочки, кругляшки.. Ерунда какая-то.