Телефон:8 800 500 11 67
Поддержка:support@ridero.ru
© Ridero, 2013—2021
В соответствии с п. 14 Постановления
Правительства РФ от 19.01.1998 N 55,
книги не подлежат обмену и возврату
16+
Мирный житель

Бесплатный фрагмент - Мирный житель

Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

Объем:
116 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4498-8996-6

Швей

Тюрьма его не исправила.

За шесть лет он лишь дважды нарушил порядок (курил в неположенном месте), но принципиально не подавал на условно — досрочное. Дома никто не ждал, а просить не любил. Не умел. Вот и просидел от звонка до звонка простым мужиком.

Во время сидки Шамиль сварганил, наверное, тысячу полицейских шапок и сколько-то парадных кителей. Руководство МВД заключило с дружественной ФСИН контракт, и теперь заключенные заботились о внешнем виде следователей и оперативников.

— Они нас садют, мы их надеваем, — возмущался то один, то другой.

«Садют», «надеваем», — бурчал Швей. Он много читал, прежде чем стал замечать безграмотность заключенных. Было дело, поправил одного блатного, но получил под дых. Хорошо, не в почки.

— Ты не воруй — садить не будут.

— А я, может, не ворую. Беру и забираю.

Голосовой шторм сбивал к вечеру с ног. А утром все повторялось: цоканье игл, вибрация механизмов. Каждый раз, когда Швей придавал шапке форму, то представлял голову своего следака. Голова без тела — брошенная, как мяч, на пустом футбольном поле. Швей старательно затягивал швы.

Каждый месяц на специальный счет ему сыпалась копеечная зарплата. И вот сейчас он выходил на свободу с достойной суммой, которую мирный житель получил бы за две рабочих недели.

Вернулся в однушку. Получил у соседки ключи — та ни слова не сказала, молча протянула связку. У них прежде имелась договоренность: следить за порядком — ну, чтобы труба не потекла, проводку не замкнуло. Соседка достойно выполнила задачу, поскольку знала Шамиля с малых лет, и родителей его знала, пока те были живы. Сейчас же свято надеялась, что бывший зэк не станет тревожить ее скромное пенсионерское существование.

— Надолго ли вернулся? — спросила все-таки.

— Нет, — старался никогда не обманывать, — скоро опять заеду.

Соседка махнула и закрыла дверь.

Швей пил разливное пиво, ел ржаной хлеб и пельмени с майонезом. В мирской сытой жизни он хуже соображал.

Утром наведался на автомойку, где брали ранее судимых. Сейчас там трубил Трактор, а прежде Жук и Глазик. Все они мотали срок на родной ИК-5, и знали, что такое строгий режим. Трактор сказал, вакансий нет.

— У нас кум новый, — обозначил тот, — принципиальный. Штрафует ни за что.

— Я нормально буду, — зачем-то объяснялся Швей, хотя понятно было, Трактор ничего не решает.

— Впрягусь, попробую. Нужны будут шишки — обращайся.

На зоне Швей вроде бы завязал с наркотой. Но Трактор соблазнительно рассказывал о качестве товара и достойной цене. Прикинул, сколько осталось денег. На пару коробков. Кивнул. Надо чем-то разбавлять свободу.

Гашик крутанул его против земной оси. Пыхнул жар, насытился цветом вечер, дождь пролился радугой. Швей бесцельно мотался по району. Ни одной знакомой рожи: одни вымерли, других посадили. Теперь бывший босяк стал никем — никто его не узнавал.

У «Красного-Белого» встретил шайку молодой гопоты. Хотел стрельнуть сигаретку, но один из — опередил и сам предъявил за свободу передвижения.

— Ты кто по жизни? — спросил плечистый, высоченный.

Швей улыбнулся.

— Я, — сказал, — с той станции, куда ты, пацан, не доедешь.

Первый удар не почувствовал. Пролетел меж глаз тяжелый скалистый кулак. От второго пошатнулся, но тоже ни боли, ни сожаления. Били в бочину и живот. Обкуренный Швей ухохатывался.

— Какой-то непробиваемый.

Он лежал возле остановки в осенней луже. Вечер пытался его спрятать, но выдавали проклятые фонари. Приход отступил, трезвость принесла ощущение. Тело ныло и сверлило. Вот она, жизнь. Живой и настоящий.

Обнаружил пред собой знакомые берцы — соседний цех батрачил на поставку ведомственной обуви.

— Пацаны, — засмеялся Швей, — родные мои! Здарова!

— Здравия желаю, — произнесли ппс-ники.

Никогда раньше он так не радовался мусорам.

                                         * * *

— Колян, ты слышал, да? Швей на свободе.

Степнов сразу не сообразил, о ком речь. Потом вспомнил одно из первых дел. Ну да, был такой Шамиль Варгаев. «Ш.В.», отсюда и прозвище. Разбой с применением оружия. Тогда пришлось не спать почти трое суток. Все эти неотложные следственные действия, задержания, ходатайства в суд.

— Рад за него, — пробурчал Степнов, не понимая, чем так впечатлен Жарков — оперативник из УгРо.

— Я тебе говорю — Швей откинулся. А это что значит?

— Что значит? — монотонно повторил Степнов, — у него горел срок, и утром дело по очередной краже следовало передать в прокуратуру.

— Да ты чего, ты заработался, что ли? — суетился Гоша. Он приблизился к столу следака и захлопнул ноутбук.

— Нормально? Я только… И не кури в кабинете. У меня тут цветы, и вообще…

Но Жарков не обращал внимания на трепет и восторженно передвигался по кабинету, будто получил незаслуженную премию или добился права на встречу с новенькой из канцелярии.

— Вчера заявили грабеж.

— Я в курсе, — перебил Степнов, — вместе выезжали.

— Да, — согласился Гоша, — вместе. Я потому к тебе и пришел. Ты понимаешь?

— Слушай, мне вечером Калечу докладывать по делу. Либо говори, либо иди работай. И еще, что там по моему поручению? Ты отработал гаражный массив?

Опер менял точки дислокации и повторял: «ага-ага». От стены с доской, где Степнов рисовал обычно следственные схемы, к другой стене, у которой почти в офицерский ряд стройно были расставлены горшки с фикусами и какими-то еще комнатными растениями.

— Это Швей! Сто пудов, — обозначил Гоша.

— С чего ты взял? Мало ли утырков на районе.

— Так шьет только наш портной, — хохотнул оперативник, — почерк, Коля, не подделаешь. Дерзко, прямо у магазина. И Швей только освободился.

Ударил кулаком в стену, осыпался кусок древней штукатурки.

Старое здание на улице Белинского доживало свой профессиональный срок. Раньше здесь собирались декабристы, потом, до прихода советской власти, жил священник, а теперь обитал полицейский отдел. Личный состав ждал переезда в соседнюю постройку с тремя этажами и потихоньку уже собирал вещи в надежде, что в новом месте начнется новая жизнь с высокой раскрываемостью и достойной оценкой служебной деятельности.

Степнов убедился, что трещина сохранила прежние размеры, и кивнул оперу на веник.

— Да ладно, — махнул Жарков, — я преступление раскрыл, а ты. Спорим на штукарь, он явку напишет? Через час принесу! Спорим, а?

— Ты еще пятихатку торчишь, не забывай.

— Да помню я, помню, — залепетал оперативник и спешно покинул кабинет, растворившись в коридорной пыли.

Степнов разбудил компьютер и вернулся к работе. Если никто не станет отвлекать, через пару часов закончит. Хотел на ключ закрыться, но с приходом Калеча — нового начследствия, прибывшего из забытого северного города, возбранялось любое проявление инициативы. Утренняя планерка теперь начиналась не в восемь, а семь тридцать пять, к шести вечера — письменный отчет о проделанной работе, а еще дресс-код. Калеч распорядился, чтобы каждый следователь носил темные брюки и белую рубашку с галстуком, а единственную девушку обязал перейти с джинсов на юбку ниже колен. Поощрялось ношение формы, но форму никто не любил: размер зачастую не соответствовал, материал моментально изнашивался — мешковатые куртки, тесные штаны. Казалось, шили форму целенаправленно плохо, с презрением и оправданной ненавистью.

— Вы, говорил Калеч, — лицо нашей службы. Белая кость, голубая кровь.

Почти российский триколор, не иначе — следаки особо не радовались. Но с подводной лодки никуда не денешься: ипотека сама себя не погасит, семья не прокормится. Нужно терпеть.

Капитан Степнов не был женат, потому особо не переживал по факту возможного лишения ежемесячной надбавки за сложность и напряженность. Жить на ментовскую зарплату он в принципе научился: продукты строго по списку, два раза в месяц можно зависнуть в баре, и даже останется на обязательные брюки со стрелками. Работу свою любил, старался преуспеть и всякий раз по-настоящему расстраивался, когда получал взыскания.

Он спешно бил по клавишам — итоговый процессуальный документ подлежал утверждению для последующего предъявления в суд.

Калеч обозначил:

— Успеешь — получишь выходной. Нет — извини.

Возможный выходной Степнов планировал провести с отцом. Каждый вечер мчал в больницу, говорил что-то необязательное и бестолковое, как обычно бывает, вроде «держись и выздоравливай, все нормально будет», потом напряженно молчал, и часы приема — уже не часы, а минуты — несправедливо истекали.

Отец с благодарностью кивал. После перенесенного инсульта разговаривал максимально плохо, и Степнов при каждой попытке выдавить хоть слово испуганно приставлял к губам указательный палец. Не надо, береги силы, столько еще впереди.

К шести успел. Старенький лазерный «Самсунг» жевал бумагу, истерично трещал, но все-таки выдавил через не хочу девяносто обвинительных листов, и потому заслужил прощения. Сшил в пять дырок белыми нитками, залетел к начальнику. Разрешите — получите — задачу выполнил.

Калеч сказал, что занят, но к утру ознакомится. И не приведи бог, там что-нибудь неправильно.

«Все четко, товарищ подполковник».

Степнов опаздывал в больницу. Стучал массивным каблуком уставных ботинок.

— Пол пробьешь, — сказал Калеч и разрешил идти.

На самом выходе из отдела возле непреступной дежурной части его остановил Гоша и, хватив за воротник, потребовал деньги.

— А я что говорил? Что я говорил? Ты посмотри, посмотри!

Оперативник вертел листом бумаги с рукописным текстом. Степнов разглядел знакомую формулировку: «добровольно хочу признаться…».

— Ну, что теперь скажешь?

— Слушай, давай завтра.

— Ага, — возмутился оперативник, — завтра.

Степнов понимал, что «завтра» признание может обесцениться, жулик откажется от своих слов. Надо работать, пока горячо. Крепить доказуху, возбуждать дело. Он мог по-братски рассказать про отца и, скорее всего, Гоша согласился бы перенести запланированные мероприятия. Но у каждого сотрудника имелись личные проблемы, которые никак не сочетались с характером службы.

Ладно, хрен с тобой.

Швей головы не поднял, когда проревела тяжелая металлическая дверь. Казалось, в холоде допросной ему было максимально комфортно. Осталось только широко расставить ноги и сложить руки у груди — делайте, что хотите, мне по барабану.

— Ну, здорово, Шамиль, — сказал Степнов и кивнул оперативнику. «Все нормально, можешь идти, дальше я сам разберусь». Гоша хотел насладиться добытым признанием, но решил, что покурить на милу душу или заглянуть на чаек в канцелярию куда приятнее.

Швей молчал очень естественно и аккуратно: слово — серебро, молчание — золото, а сам без гроша за душой. Когда он все-таки разглядел лицо следователя, когда понял, что перед ним тот самый Степнов, то дернулся, кулаки сжал.

— Тише-тише, — спокойно произнес Коля.

Он вспомнил прошлый допрос Варгаева. Тогда Степнов только-только получил лейтенантские погоны и каждое следственное действие проводил с особой церемониальной важностью. Разъяснял права и обязанности, пытался найти возможные противоречия, предъявить доказательства и все такое. Сейчас же целый капитан, уставший и возмужавший, предпочитал не говорить, а слушать.

— Давай, мусорок, работай, — прохрипел Швей. — Давно хотел с тобой перетереть.

Степнов не реагировал. Посматривал на часы. Скоро окончится прием посетителей.

— Ты же палку на мне сделал, помнишь?

Степнов не помнил. Каждый день одно и то же. Никто не виноват. В тюрьмах сидят святые люди, которые любят матерей и свою страну. Один только он — следователь райотдела — главный злодей в их непростой воровской жизни.

— Если б ты, старшой, тогда разобрался нормально. Включил бы голову.

Надо заехать в магазин: купить фруктов и, наверное, чего-нибудь сладкого. Отец наверняка хотел курить, но сигареты не разрешали. Может, коньяк разрешат. Нет, в самом деле, какой коньяк после инсульта.

— Ты зеленый был. Хрен ли тебе предъявлять. Начальник сказал — шавка сделал. Это сейчас тут сидишь. Пузо отрастил, нога на ногу. Весь такой типа деловой. А я могу сказать — невиновен. Тогда был невиновен, и сейчас — тоже.

В принципе, продолжал Коля, говорят, алкоголь в умеренных количествах полезен, расширяет сосуды. Надо спросить врачей.

— Так, ты признаешь вину или нет? — вернулся к жизни Степнов.

— Нет, — вскочил Швей, — нет и еще раз нет! Я ни за что просидел шесть лет. Я на тебя, мусорок, пахал просто так. И сейчас должен?

— Явку зачем писал?

— Да засунь эту явку, — рассмеялся Варгаев, — тебя хотел увидеть, в глаза твои мразотные посмотреть. А! Аа-ааа! Убивают! — закричал Швей.

Степнов наблюдал, как нелепо беснуется задержанный. Показания не дал — харкнул на протокол, растер пальцем — вот и вся подпись.

В допросную летел Гоша. Рубашка расправлена, пуговицы расстегнуты. Не лучшее время выбрал Швей для показательных выступлений.

— Чего тут? Как?

— Тыщу гони, — усмехнулся Степнов и, наконец, ушел.

На Кирова попал в вечернюю пробку, хотел проехать через «Катюшу», но там вроде ремонтировали мост, и пришлось ждать, пока рассосется движение. Он бы мог оставить в потоке машину, метнуться в магазин и так далее, но нет. Терпеливо наблюдал, как фыркают полудохлые машины, и не происходит ничего.

В приемное отделение пустили, но сказали, что теперь только завтра. У пациентов — режим, сон по графику — лучшее лекарство. Степнов знал — отец не спит. Дома-то шатался до полночи, а на чужой больничной территории подавно не мог заснуть. Пробовал договориться, показал удостоверение. Непреступные медсестры, как завороженные, повторяли «приходите завтра», «с шести до восьми», «не положено». Двести раз по кругу.

Домой вернулся уже в ночи, решил не ужинать. Сполоснулся быстренько, опрокинул стопочку для крепкого отдыха. По-дурацки стоял перед зеркалом и втягивал живот.

Проснулся, когда и намека не было на рассвет. Хватил телефон: три ночи. Налил воды из крана, проглотил за раз-два, уставился в окно. Дождь тарабанил ночную песню, бульк-бульк. Район дремал. В отражении тишины услышал голос капель. «Невиновен, невиновен», — клацали они.

Покурил в форточку, постоял на холодной плитке и снова прыгнул в кровать. Одеяло разлилось по телу, и думать стало необязательно.

Вместе с будильником обнаружил два пропущенных от Жаркова. Собирался перезвонить, но утренний подъем — пока спичка горит — в общем, забылся-закружился, опомнился, когда зашел в отдел.

Он проходил мимо КАЗа — камеры административно-задержанных, и не сразу разглядел Швея, то есть помнил само собой, что Варгаев торчит в отделе, но преждевременная планерка убедила проскочить мимо. Только потом, когда Калеч отчитывал следаков за неважные показатели, Степнов воспроизвел картинку. Быть такого не может. Помятый Швей с разбитым лицом, опухший глаз, губы — вишневые, черные.

— Степнов, ты с нами? Але, гараж!

Расслышал, поднялся. Так точно.

— Разрешите, я отойду. Мне надо…

— Разрешите, отойду, — возмутился начальник, — ты трезвый? Ты мне что-то не нравишься. Дело твое проверил. Вот объясни, — хотел загрузить по полной, но Степнов достал из кармана телефон, изобразив, что у него срочный звонок, и покинул кабинет.

— Степнов, ты ваще? — услышал вдогонку, но не остановился. Пролетел на первый этаж, дернул в коридор.

Жарков не пускал. «Подожди, я нормально объясню. Такое дело, понимаешь. А как иначе? Мы тут не затем, чтобы вести приятные разговоры».

— Ты не понимаешь. Ты где работаешь? У нас что, жулье во всем признается, что ли? Ты фильмов насмотрелся?

— Да причем тут… Это Швей! Фраерок уличный, ему цена — две копейки. Я бы понял там… Отойди!

Степнов зашел в камеру. Швей кивнул первым и вытянул руки — веди на допрос. Синий, лиловый. Глаз заплыл, шея в клетку из царапин.

— Кто?

— Никто. Сам, — ответил Швей.

— Сам?

— Да. Упал. Взял и упал. Допрашивать будешь? Неси, я подпишу. Только не закрывай, а? По-братски. Дай подписку. Дашь?

Будто заведенный, просил и просил, не видя пред собой ничего, кроме пола и потолка. Туда-сюда. Голова, как маятник. Уйди Степнов — не заметил бы, продолжил молить — не надо в СИЗО, пусти домой, я все расскажу.

Принес воды, заставил пить и умыться. Швей недоверчиво хлебнул из горлышка, еще раз, вылил остатки на бритую голову. Ручейки стекали по лбу.

Степнов предъявил за обнаруженный при личном досмотре коробок. Швей не стал отрицать, что опять торчит и чувствует себя превосходно.

— Это еще плюс три, как минимум. Незаконное хранение.

— А мне без разницы. Я же ничего не отрицаю. Ты меня, главное, пусти домой, старшой. Два месяца на воле, пока ты делюгу шьешь. А так я подпишу, давай свои протоколы.

Отдел привычно жил. Толпились обиженные граждане у дежурной части, свистели участковые, галдели опера. Сержантик из роты рассказывал на всю курилку, что ночь провел со старушкой из сорок пятого дома. Одинокая пенсионерка вошла в тот возраст, когда мир перестал подчиняться любым законам. Почудился неизвестный у порога, после прихода которого из дома исчезли… наволочки и простынь, а еще… что-то было еще, но сержантик не мог вспомнить.

— Ночь с бабулей, — смеялись ребята, — долгая бессонная ночь.

Степнов получил в магазине видео и остановил круглосуточную запись в районе десяти вечера. Время совершения преступления, вот он — высокий и худой, точно не местный. Кто угодно, только не Швей. Потом попросил экспертов ускориться с заключением дактилоскопии. Совпадений по базам не обнаружил, а уж пальцы Варгаева точно забиты в систему. Решил, пока не истекло время задержания, отвлечься на другие дела. Достал одно — тяжкие телесные, второе — телефонное мошенничество, третье или пятое — присвоение и растрата. Полистал, выписал, заложил. Остывший чай с обидой посматривал из чашки. Постучались, как положено. Промолчал, как полагается. Дверь открылась — свои. Жарков провел в кабинет двух человек.

— Вот, принимай, — сказал оперативник, устремив взгляд на горшки с цветами, — они все подтвердят.

Женщина с широкими бедрами и светлой выбеленной кожей, сказала, что работает в швейном ателье, и видела, как вчера вечером из «Красного-белого» выбежал мужчина.

— Как бы вам сказать. Очень странно, когда из магазина именно выбегают. Обычно же выходят, я думаю. Да, правильно? — она пыталась найти поддержку своим размытым убеждениям, но Степнов не реагировал. Почему-то именно сейчас думал, что делать с холодным чаем. Раньше выливал в цветы, но сотрудница из криминалистического отдела, заметив однажды, строго-настрого запретила, обозначив коротко и ясно — завянут.

— Вы разглядели этого мужчину?

— Ну… да, то есть… я как бы могу, наверное, опознать. Мы будем проводить опознание?

Степнов достал из ящика три фотографии, на одной из которых был отпечатан Варгаев. Гоша хотел возмутиться, что стоит привести живого Швея, но промолчал.

— Узнаете кого-нибудь?

— Ну вот этот, — показала на первую фотографию, похож. Да, и еще на третьей, мне кажется, я видела. Может, не вчера, а когда-то раньше, но, скорее всего, вчера тоже.

— То есть выбегали двое мужчин?

— Нет, выбегал один. Я просто не уверена, что…

— А тут? — показал на второе изображение.

— Ой, не знаю, — женщина уперлась в ладонь, выпятив локоть, — а есть другие фотографии? Или другого качества?

Наблюдавший за процессом мужик внутренне решил отказаться от статуса свидетеля и на вопрос, имеет ли какие-нибудь дополнения, помотал головой. Гоша встал рядом и устремил свой холодный взгляд.

— Разве что, — опомнился мужчина, — я видел в магазине человека с татуировкой. Черепушка и змея, прямо на запястье, и какие-то слова. Я особо не рассматривал, извините.

— Этого достаточно, — улыбнулся Гоша.

— В самом деле, — подтвердил Степнов и разрешил свидетелям идти.

— То есть тебе мало?

— Внутреннее убеждение.

— Да катись оно, — бросил Жарков.

Холодный чай оказался даже приятным. Пахло замороженной клюквой, сахар оседал на языке.

                                         * * *

— Татуировка ничего не значит. Ну был Швей в магазине, а дальше?

По четвергам они собирались в «Бир-хоме» и как бы отдыхали от работы. На деле же только и говорили о нераскрытых преступлениях и прочей служебной суете. Орала музыка — за соседним столом отмечали. Гоша пытался раскричаться, объяснить официанту, что водку можно сразу, а пиво потом, не наоборот.

— Он же дает расклад. Свидетели, какие-никакие. Еще подтянем, закрепимся.

— Подтянем. Закрепимся, — кивал Степнов, наполняя рюмки.

Выпили. Не закусили. Нарезку долго несли, и Гоша хотел возмутиться.

— Ты в последнее время на суете.

— Да не, — отмахнулся опер, — в порядке. Дома просто какой-то крутец. Жена пилит.

Селедка пришлась по вкусу, разбавила горечь, соблазнила на следующий подход.

Степнов опять не успел заехать в больницу, но Калеч дал выходной, и завтра обязательно, прямо кровь из носа. Если ничего не случится: не дернут, не позвонят, не, не, не. — Нет, зря ты его отпустил, — задал опять Жарков.

— Не зря, — уверенно ответил Степнов.

Оперативник не слышал, да и ладно.

                                         * * *

Швей сидел на кортах у подъезда и наблюдал, как нежится молодая парочка. Слившись в одно, вечность бы, наверное, не отпускали друг друга. Варгаев громко прокашлял и щелкнул сигаретой — окурок высоко поднялся, рухнул где-то у ног влюбленных. Полез за пачкой, нащупал в кармане подписку о невыезде. Ехать-то все равно некуда. Пламя зажигалки красиво съедало печатный лист. Все горит и сгорает, остается ничего.

Ничего ему больше не хотелось — сгоревшая свободная жизнь.

В тот же вечер зашел в ближайший продуктовый. Спокойно, как порядочный семьянин или достойный представитель общества, набрал в корзину все, что нужно и не очень: майонез, петрушку, замороженную кефаль. На выходе остановился возле алкоголя, добавил дорогого коньячку, а на кассе достал нож и потребовал деньги.

Даже не рыпнулся никуда.

Впереди ждал дом, полицейские шапки, строгий родной режим.

Тихо, мирно и спокойно

Оперативник Жарков всегда торопился, но дежурный сказал, что труп без криминала — можно собираться потихоньку. Время полтретьего ночи. Ни туда, ни сюда. В кабинете холодно, батареи в спячке. Покурил в форточку, распечатал протоколы, проверил кобуру. Служебный ПМ глубоко дремал. Тихо, мирно, спокойно. В последнее время оружие применяли только на учебных стрельбах.

«У меня выезд, — написал в „вотсапе“, — люблю целую». Без запятой.

Тыкнул на стрелку, сообщение улетело. Стрельнуло, будто нажал на спусковой крючок без реальной угрозы. «Ептв…», — зарядил Гоша. Он перепутал чаты и, должно быть, разбудил жену. А нежность была адресована вечно не спящей Аллочке — неродной, но любимой женщине.

— Ну все, теперь точно кранты, — сказал вслух, и дежурный ответил:

— Не каркай. Все под контролем. До утра продержимся, а там новая смена заступит.

Пиликнул телефон.

— Вот, чтд, что и требовалось доказать, — вскипел уставший майор, — вызов прилетел.

Залепетал приветственной речью, открыл журнал учета. Гоша вслушался. Ничего серьезного, какая-то бдительная гражданка сообщила о подозрительных лицах на лестничной площадке. Решили отправить наряд ППС. Разберутся.

— А мне что? — спросил Гоша, не сводя глаз с яркого экрана смартфона.

— Карета подана. Езжайте, я пока тут…

Прыгнул в Газель и зарядил коронное «трогай». Ехали на Батайскую. Известная окраина, раздолье беспредела. Водила рассказывал, что в соседний отдел пронесли взрывчатку, а «нарядный» сержантик просмотрел. Якобы учебные мероприятия, но все равно теперь накажут. Еще говорил, что скоро сдавать нормативы по физкультуре и огневой подготовке — никто не справится, и всех лишат ежемесячной надбавки за напряженность.

— Как обычно, — поддакивал Гоша, и не расставался с телефоном. Жена молчала: либо спала, либо строила цепочку размышлений. Он сам переживал. Никогда ведь не отчитывался, куда поехал и поехал ли. А здесь и «люблю», и «целую», ну разве мог такое сказать жене.

— Кулак, ты женатый? — спросил водителя.

— А то ж, — усмехнулся Кулаков, — уж второй раз, детей три штуки.

— Вот и мне походу придется…, — не договорил оперативник.

— Детей-то? Дети — хорошо, нормально, — залепетал тот и плавно отошел от темы разговора навстречу очередным служебным проблемам.

Гоша кивнул, хотя говорил не про детей, а про второй раз. Наступит утро, вернется домой и, конечно, супруга скажет — развод, не обсуждается. Жить в одиночку не сможет, пробовал — не получилось. Придется Аллочке делать предложение. Аллочка, может, и красивая, и вся такая невозможная, но жениться… это значит видеться каждый день, объясняться, чувствовать, терпеть.

Он понял, что несправедливо попал в известную западню. Рано или поздно любая ложь становится самой обычной правдой, синонимом жизни.

— Какой номер? — спросил водитель, — двигаясь по ошибочным указателям навигатора.

Нашли. Самый невзрачный, одноэтажный, шведский домик. Их уже встречала маленькая женщина в большом шалевом платке. Она приветственно махала рукой и будто бы специально горбилась, прикладывая к пояснице старую морщинистую ладонь. Легче передвигаться. Гоша тоже, спрыгнув, хватился за спину. Так ныла в последнее время поясница, хоть вешайся. В ведомственной поликлинике сказали, можно взять больничный, со спиной лучше не шутить, но Гоша постоянно временил, завтра-послезавтра, на следующей неделе, после нового года… теперь вот, наверное, самое время, потому что жена обязательно выгонит. К Аллочке нельзя — она с подругой снимает комнату, и вообще…

— Проходите-проходите, — лепетала женщина. — Там он, в комнате. Я, как вернулась с рынка, так и осталась. Умер мой Ванечка, столько лет мы с ним… я сразу вам позвонила. А скорая приедет? Хотя зачем теперь скорая, куда его сейчас, дальше-то что?

Гоша вспомнил эту семью: старый алкаш одно время дебоширил на всю улицу, бил жену, гнобил соседей. Потом вроде успокоился — заболел.

Прошел в спальню, задел ткань паутины. Пахло сырой кислятиной, горькой старостью. Ветер купался в пустоте. Голый пол, на стене календарь, дрожащая стрелка часов, уверенное безвременье.

Мужик лежал, отвернувшись, и темнота скрывала его острый нос и подбородок, впалые глаза, еще наполненные прежним. Он попросил хозяйку покинуть комнату, потому как проводится следственное действие, и все такое. Женщина виновато подняла руки — сдаюсь, дорогой мой — и убежала в кухню. Хотела вскипятить чайник, но поняла, что сейчас не время для гостеприимства, лучше действительно поскорбить, сделать вид хотя бы. Она мужа любила только первые два года после свадьбы, потом привыкала к нелюбви, притворялась, что любит, дальше просила уйти, а потом смирилась и просто жила, будто нет ни его, ни ее, и ничего вообще не существует.

— Вот так, — сказал Гоша, — живешь себе, живешь, а потом — бац, и все.

Он описывал в протоколе комнату, расположение предметов, указывал, что на теле умершего отсутствуют какие-либо следы насильственного воздействия. Так-то можно пригласить судебного эксперта, но ведь ничего серьезного. Обычная смерть, все там будем.

На всякий случай тронул тело — холодная каменевшая глина, огромный бесформенный кусок.

Гоша сделал несколько фотографий, общий вид и кое-какие детали: наклон головы, направление рук и ног. Камера смартфона неохотно искала фокус, слабый свет заставил включить вспышку. Ослепило, щелкнуло, застыла ретушь картинки.

— Сойдет, — сказал оперативник.

Труп согласился, промолчав.

Прохрустело в люстре, вдохнула напоследок лампочка, и стало совсем темно. Гоша в принципе закончил, тронул дверь, толкнул, навалился, но выйти из комнаты не получилось. Он задергал ручкой — хоть бы хны, постучал, пнул ногой.

— Эй, женщина. Я тут…, дверь закрылась. Але!

Простоял без движения минуту или две, прежде чем хозяйка отозвалась.

— А, да? Что-что? — проскрипела противно и высоко.

— Я говорю, дверь. Кажется, замок пошел. Вы посмотрите там, попробуйте.

— Да, сыночек, сейчас, подожди.

Связь отрубило, дышала одна палочка, интернет показывал букву «Е».

«Епрст», не иначе.

Он сел на край дивана, подложив рабочую папку, и зачем-то поправил одеяло, укрыв голые ступни умершего мужика.

«Такие дела, — говорил вслух Гоша». Крикнул, долго ли, что там и как движется, и женщина повторила вновь:

— Обожди, сыночек.

Кажется, стояла она прямо за дверью и не собиралась ничего делать, искать ключ или какую-нибудь проволоку — что угодно, просунь в щель, а дальше-то сам. В какой-то момент расслышал — дышит, стоит и ждет чего-то. Приблизился, дыхание застыло.

— Гражданочка, вы долго тут будете?

Стоило отойти, и вновь живой скрежет, ощущение присутствия. Чего там делает. Ждет, ждет, не дождется.

Все-таки зацепил колышки связи и набрал водителю.

«Дребедень какая-то. Зайди-ка, меня, кажись, замуровали».

Кулаков неразборчиво прохрипел сквозь слабый сигнал. Вот уже постучался, громыхнул металл забора. Не захочешь — услышишь.

Гоша оценил прочность двери. Дощатая ставенка на двух петлях. Была не была. Разбежался, насколько позволяло пространство, выставил плечо, направил ногу.

— Ах, дорогой мой, милый, — залепетала старуха, — да ты зачем? Да я же сейчас.

Она вдруг завыла и застонала. Гоша поднялся, весь в пылевой стружке, с прозревшей дыркой на рукаве бушлата. Хозяйка отошла, измерила безопасную дистанцию.

— Я вас прошу, товарищ полицейский, не наказывайте. Я не смогу молчать, тяжко. Он сам виноват. Житья с ним никакого. Вот, что теперь делать, — махнула и разрыдалась. На этот раз плакала глухо, старчески тяжело. — Ненавижу, — булькнула сопливо и слезливо.

Нет сомнений. Гоша спросил, каким именно образом.

— Таблетки размешала, и водкой разбавила. А ему нельзя вообще. Вот и улетел. Да и пусть летит. Что мне теперь будет? — спросила.

Оперативник замолчал и отвернулся. Он слышал, как настойчиво стучит в дверь водитель.

— Мы ведь раньше хорошо жили… тогда еще, давно. Я не помню, когда. И дети у нас, и внуки. Ой, Божечки. А дети узнают? Вы им расскажете? Меня же посадят, да? Узнают, конечно. Позор-то какой, Господи, прости. Да зачем я — ну нашло. Я же не хотела, да ладно…, хотела, конечно. А уж он, как выпил, я поняла — зря. И так бы скоро умер — больной же, осталось-то два понедельника. А мне что, ну не могу, не могла больше. Ну честное слово.

Гоша неуверенно держал меж пальцев шариковую ручку. Он сходил за папкой в комнату, где лежал несвоевременно ушедший, достал бланки и вроде бы принялся что-то протоколировать — то, после чего обязательно необходимо указать «с моих слов записано верно и мною прочитано», но так настойчиво бился в дом Кулак, что хозяйка не выдержала и открыла.

— Поехали давай, — раскричался водитель, влетев без спроса и приглашения, — у нас там бытовуха, тяжкие телесные. — Дежурка до тебя дозвониться не может. По громкой передали, опоздаем — нам хана, в любом случае хана. Поехали, поехали.

Сказал, что вернется позже, а пока… сидите и ничего не трогайте. Женщина кивнула и вновь укуталась в свою тяжелую кольчужную шаль.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: