Телефон:8 800 500 11 67
Поддержка:support@ridero.ru
© Ridero, 2013—2021
В соответствии с п. 14 Постановления
Правительства РФ от 19.01.1998 N 55,
книги не подлежат обмену и возврату
18+
Богова делянка

Бесплатный фрагмент - Богова делянка

Повесть

Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

Объем:
184 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4498-8992-8

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

1

За окнами стояло глухое белое марево, в котором утоп привычный вид на городское кладбище. Я открыл окно и высунулся по пояс наружу. Вблизи туман выглядел совсем иначе: не чистый лист, а клоки смерти, вмешавшиеся во время и пространство. Я сделал вдох, и эти клоки устремились в лёгкие, заполняя их запахом болота.

Из-за приступки за окном показалась птичья голова. Голубь тянул шею и подслеповато таращил на меня встревоженный глаз. Я сказал ему:

— Я тебя вижу, подлец.

Голубь с гуканьем расправил крылья, снялся с места и уселся на карниз по правую руку от меня. Белый, как символ мира.

— Ты б тут не рассиживался. Соседи жалуются, что ты всё обосрал.

Голубь на миг прикрыл глаза прозрачной плёнкой век.

— Олешек, кто это? — раздался за спиной мамин голос: она наконец проснулась. — Это Стёпка?

Мамка оттеснила меня и начала ворковать с голубем. Безмятежность утра была нарушена, а я вспомнил, что на плите вообще-то стоит яичница.

Конечно, немного подгорела, но так даже лучше.

Я положил нам в тарелки по порции, — два желтка в белом мареве белка, — поставил на стол. Краем уха я слышал, как мама щебечет:

— Нет, Стёпа, и не проси. С восемьдесят пятой приходили, так такие крики тут были: голубятню развели! А я спрашиваю, чем вам не нравится моя голубятня, вот чем?..

Я снял с подставки две кружки. Моя была просто белая, зато большая, а мамина — в форме лютика.

— Мам, тебе как обычно? — спросил я, но она не услышала. Как раз в этот момент мама закашлялась, будто поперхнулась, а затем со вздохом произнесла:

— Последний раз, Стёпа!

Она направилась к холодильнику. Вытащила неоткрытую пачку вчерашнего хлеба и подковырнула обёртку нарощенными ногтями.

Пока мама крошила на карниз хлеб, а Стёпка ел, я достал пачку растворимого кофе, положил себе четыре ложки, ей — две и ещё две сахара. Залил кипятком и свой разбавил молоком.

— Мам, завтрак стынет.

— Сейчас. Он такой смешной!

Я не ответил. Мамка быстро разделила кусок, который держала в руке, на несколько маленьких, положила на подоконник, а сама села за стол. Я взвыл.

— Мам, руки после голубя! И положи ты этот хлеб на место!

— Не ори на мать, — строго произнесла она, но сделала, о чём я просил. Затем села за стол, потянулась за вилкой и опять длинно прокашлялась. Умолкла и заискивающе посмотрела на меня. — Ваньк, а Ваньк…

— М?

— Не подменишь меня сегодня?

— Подменю.

Я опустил глаза в тарелку и продолжил вилкой ломать яичницу: у неё внутри скелетом сидел бекон, и отказывался сдаваться. Проще было просто подцепить его зубчиком и откусить, что я и сделал.

Мама с неохотой начала ломать свою.

— И ты даже не спросишь, почему? — разочарованно спросила она. Даже длинный светлый хвост, в который были собраны волосы, казалось, поник.

Я пожал плечами:

— Хахаль?

— Ага, — мама заулыбалась и торопливо прожевала свой бекон. — У меня смена с двух, понял? Так что успеешь и в школу, и на работу, и не вздумай прогуливать. Лучше возьми с собой еды побольше, а то от этих ваших столовских сосисок у тебя опять начнётся…

Я кашлянул.

— Я не закрыла окно! — всполошилась мама. — Тоже заболеешь! Холодно!

— Нет. Тебе, может, — я кивнул на её белую растянутую футболку и домашние треники. Посмотрел на висевшие над столом часы.

Мама повторила мой жест, поднялась, коротко меня обняла, пробормотав «Спасибо за завтрак, сынок», и побежала одеваться. Её тарелку с остатками яичницы и забытый на столе хлеб я убрал в холодильник, а оставшуюся посуду помыл.

Потом быстро сменил домашние штаны и майку на джинсы-футболку-кроссовки, подхватил рюкзак и бегом спустился вниз.

Кладбище в это время ещё закрыто, поэтому я трусцой побежал в обход. Туман набивался в лёгкие и, чем ближе я продвигался к школе, редел. Словно я был драконом, который вбирает в себя мелкие капельки воды, чтобы согреть внутренним огнём и превратить в смертельно горячий пар. Ррршш!

За туманом стояло солнце, заставлявшее умытые улицы блестеть, как бы осыпанные блестяшками из передач со суперстарперами. Кладбище длилось вдоль дороги, на свету совсем лишившись всей таинственности, а яркие ленты и венки на крестах делали его почти праздничным. Конечно, мёртвые вечно отдыхают, не то что мы, живые. Радостно шумели старые деревья, перегибаясь через ограду, силясь надавать мне ветвями по голове, и прерывисто щёлкали утренние птицы. Я подпрыгнул, дал пятюню старому тополю и помчался дальше.

Я добежал до школы даже раньше положенного. В классе обнаружил Пса Сутулого и пару девчонок. Мне сказали, что мужики уже на лысине, и я, бросив рюкзак, побежал вниз.

Когда я спускался с третьего этажа, то услышал, как наша биологичка вместе с завучихой цокают пятидесятисантиметровыми каблуками где-то внизу и обсуждают поведение какой-то «малолетней шлюхи» из седьмого класса. Пересекаться с ними не хотелось, и я сыграл в шпиона: достигнув второго этажа, нырнул в коридор и тихо побежал ко второй лестнице.

Маневр удался. С учителями я не встретился и вскоре оказался на лысине.

Лысина — это укромное место за школой. Вплотную к забору, ограждавшему территорию, подходили жилые дома, стыкуясь с ним глухой стеной. И школа тоже приближалась к этому забору тыльной стороной, где в основном коридорные окна, которые смотрят чуть в сторону. И потому не особо видно, чем тут занимаешься.

Конечно, здесь обычно собирались покурить старшеклассники. Когда-то, до того, как кому-то взбрендило в голову поставить забор и многоэтажки, здесь была дорога, мини-садик, спортивная площадка. Теперь от садика осталась одна ива, удачно скрывавшая тех, кто на лысине, от посторонних глаз, а от спортивной площадки — гнутый турникет. Сквозь бетон понемногу прорастала трава, а в такую погоду, как сегодня, в ямках застаивалась вода.

Трое уже стояли, курили. Я прошёл по кругу, здороваясь с каждым за руку. Джоджо, пижон, опять где-то надыбал сигареты для девок. Я сказал это вслух, и все заржали: видимо, не я первый так удачно сострил.

— Они вишнёвые, — буркнул Джоджо, нервно выпуская дым.

Закончив обход, я достал сигарету и начал искать в рюкзаке зажигалку.

Плакучая ива взревела, и на площадку выехал Дрон верхом на старинном двухколёсном тазике. Воздух завонял, лужи окрасились в цвета радуги. Мужики заорали на Дрона, чтобы валил и ставил свой тазик в другом месте. Дрон покривился для виду, но взлетел на мотоцикл и исчез.

Было что-то красивое в оставленных им на мокром тёмном асфальте дорожках. Они переливались, больше всего уходя в фиолетовый, почти в цвет сирени под окном учительской, и делали площадку праздничной.

Сегодня всё было праздничным. Само утро, чистое после наплыва тумана, предвещало что-то особенное.

— Слышь, — Грива толкнул меня локтём. — Опять дрыхн-шь стоя?

— А, вроде того. Чё надо?

— Тя Алик спраш-вает, чё у тя с Крис.

Я спрятал свободную руку в карман джинсов, поднял глаза и встретился взглядом с Аликом. Алик единственный из компании не пытался выделиться: если Грива имел копну чернющих волос, если Дрон носил не снимая куртку и перчатки из кожи молодого дерматина, Джоджо не расставался с кепкой Джотаро и чёрным плащом… то Алик мог позволить себе быть просто Аликом.

— Да чё, — передразнил я Гриву. — И тё. Вчера до дома проводил.

— Дала? — спросил Джоджо и поправил круглые очки.

— Десять раз. У подъезда оставила.

Мог бы наврать, конечно. Но это же Кристина. Вчера был ливень, и Крис — аккуратная, красивая, в своём блестящем пальто и серебряных башмачках… она шла со мной под руку, потому что у меня был зонт и я предложил свою помощь. И волосы у неё очень красиво развеваются, когда она идёт. Голубоглазая, изящная, как весна. И пахнет всегда так… и мило и серьёзно попрощалась со мной у подъезда. На чай не пригласила — так и что? Я потом ещё долго стоял под дождём и смотрел на шестой этаж, где светилось золотом и рубином её окно. Или не её. И мне было ни холодно, ни промозгло.

В общем, врать не хотелось.

Парни загоготали.

Алик прикрикнул на них, и смех сошёл на нет.

— Женщины, — молвил он. Затянулся; выпустил дым колечком. Колечко потянулось к небесам, будто нимб. — Они такие. Тонко тут всё, ясно? А вам лишь бы поржать. Тупицы.

Джоджо кивнул, выпуская дым. Дым клубился, извивался, и шелестела старая ива.

— А чё, у него мамк- в этом возрасте и… — заикнулся было Грива, и Алик дал ему затрещину. Я добавил подзатыльник, и Грива, перекатившись, завопил непечатное. «Чтоб думал, перед тем как болтать, дятел», — сказал Алик. Грива набычился, надулся, сжал кулаки…

И пошёл в класс. Из ветвей ивы как раз вынырнул Дрон, и Грива, раздосадованный, толкнул его плечом.

— Опух? — спросил Дрон, потирая плечо и указывая вслед Гриве.

— Язык без мозгов, — сказал Джоджо, видя, что ни я, ни Алик ничего объяснять не собираемся.

— Ну и в задницу, — решил Дрон.

Я вспомнил о сигарете, которую продолжал держать в руке, и сказал:

— Мужики, огонька не найдётся?

Дрон начал рыться в потрёпанном рюкзаке. Через десять секунд он достал оттуда коробок спичек. Джоджо засмеялся:

— Где взял? Раритет.

— Где надо, — огрызнулся Дрон, протягивая коробок мне. — Учись ценить старое, понтовщик!

Я наконец закурил. Дрон достал свою сигарету, зажёг спичку и собрался было прикурить сам, когда ветви ивы раздвинулись, и на нас обрушились грозные взоры биологички и завучихи.

— А я слышала, кто-то топал на лестнице! — завопила первая. — Наконец-то! Мы вас поймали, а ну…

Округлив глаза, Дрон попытался избавиться от улик единственным способом, который пришёл ему на ум: кинул на землю сигарету и спичку.

***

«Пытался поджечь школу».

Красивая была надпись. Красной ручкой с блёстками. Уверенным, круглым почерком завуча, и подпись особенно размашистая, каллиграфическая — и на полстраницы. Это ведь несмотря на то, что руки у завуча дрожали.

Пожар потушили. К счастью. Никто не пострадал и даже не намочил штанов. У Дрона, правда, рукав обгорел. Но это мелочь. Обдерёт диван в учительской и сошьёт из трофейной шкуры новую куртку.

Вызвали родителей. Даже мою маму. Хотя я честно сказал директору, которого мы между собой звали просто Толэзичем:

— Мы все об этом пожалеем.

Толэзич не спорил, уж он-то это знал. Лысина у него, обычно белая и почему-то в крапинку, как Луна, сравнялась цветом с Марсом. Но возмущённая и дрожащая, как чихуа-нихуа, биологичка настаивала, чтобы Ожешко пришла.

— Особенно Ожешко, — говорила она и сверлила меня взглядом. Хотя, может быть, не только меня: мы вчетвером сидели рядком на громадном диване из кожзама. Алик, сидевший по правую руку от меня, едва слышно притопывал. Джоджо, маявшийся слева, снимал очки, пристально их разглядывал, протирал и водружал обратно на нос. Дрон, сидевший с краю, царапал ногтём большого пальца подлокотник: должно быть, примеривался, как будет сдирать шкуру.

Несколько раз к нам попытался проникнуть Грива. Начисто забывший о нанесённой обиде, он требовал пустить его к нам: «Я тож- вин-ват!». В конце концов ему пригрозили экзаменами по истории, и Грива перестал бушевать. Его тройка в четверти и так норовила вильнуть хвостиком не в ту сторону.

Первой пришла мать Джоджо.

— По существу дела, будьте добры, — сказала эта строгая дама, сверкнув круглыми, как у Джо, очками. Биологичка начала верещать. Мать Джоджо слушала её ровно две минуты: я по настенным часам засёк. Затем сказала:

— Я делаю вывод, что ничего не произошло. Хорошего дня.

И сгинула. Джоджо с этого момента мог идти домой, и биологичке оставалось только злобно скрипеть зубами — никто б ему ничё не сделал. Но он помотал головой, отказываясь уходить.

Затем прибыла мама Дрона: маленькая пожилая женщина, готовая, казалось, в любой момент расплакаться. А вот семья Алика удивила: пришли оба родителя. Неловко было смотреть в глаза тёте Свете и дяде Антону, особенно когда они увидели сигареты на столе. Тётя Света даже охреневше зашептала что-то на ухо мужу, и он, посмотрев на сына, пожал плечами.

Последней в кабинет вошла моя мама.

В красном платье, в нелюбимых ею, но эффектных туфлях на каблуке длиной с линейку, в боевой раскраске — она сразу затмила всех в этом кабинете. Когда она схватилась за косяк, мне показалось, что что-то в её движениях есть такое… будто выпила. Но когда бы она успела? Да и на каблуках просто не дошла бы.

Мама села на предложенный стул и закинула ногу на ногу.

— Что случилось? — мило спросила она вместо приветствия. Директор достал из кармана носовой платок. Завуч и биологичка начали наперебой расписывать в самых страшных красках, как ужасные разбойники и хулиганы (это мы) умышляли поджечь школу и таки почти подожгли, и если бы не они…

— Это их вещи? — спросила мама, кивая на пачки сигарет на столе. — Мы можем забрать?

Вредина биологичка указала, где чьи, и мама молча раздала их. Сигариллы Джоджо остались. Мама повертела их в руках, вернула пачку на стол и объявила:

— Предлагаю выслушать мальчиков.

Завуч воскликнула:

— Да что их слушать? Наврут! Ваш сын и наврёт!

— А что мой сын?

— Так он у них заводила! — влезла подружка завучихи.

Дрон глянул на меня и закатил глаза.

— Очень приятно, что мой сын обладает лидерскими качествами. Не замечала за ним, — сказала мама. — И всё-таки хотелось бы для начала послушать ответчиков. Как считаете, Всеволод Толэзич?

Директор кивнул и промокнул Марс носовым платком.

Мы рассказали, как смогли — и про сиги, и про мотоцикл, и про то, как эти сумасшедшие бабки нас напугали. Мама Дрона всё-таки заплакала, накрыв лицо фейспалмом:

— Говорила я ему, не нужен тебе этот мотоцикл, от него одни беды!

— Я ж не знал, что он поэтому мне почти даром отдаёт, ну мам! — завопил Дрон. Завуч открыла было рот, но мама успела первой.

— Ваше слово закончилось, Андрей. Разберётесь со своей техникой. Хотя я бы рекомендовала всё-таки избавиться от неё.

Дрон поджал губы. Весь его вид говорил: избавится, как же.

— Моё мнение таково…

— Да причём тут твоё мнение! — завопила биологичка. — Да у тебя силёнок не хватило воспитать парня, вот и всё!

— Вы мне не тыкайте, — повысила голос мама. — Вы чего хотите? Отчислить? За два месяца до ЕГЭ? Так это глупо. Посмотрите, они напуганы больше вас. И проявляли они себя хорошо, не так ли? Дрались? Так благодаря им младших ребят перестали обижать, количество хулиганов уменьшилось, верно? — завуч кивнула. — Вот и не стоит наказывать их настолько жёстко. Назначьте им наказание, пусть отработают дворниками или помогают завхозу, в столовой, в туалете полы моют. Да мало ли что. Вы согласны со мной, Всеволод Тимофеевич?

— Безусловно, Магдалина Николаевна, — сказал директор и протёр лысину ещё раз. — За мальчиками больше никаких прегрешений нет… почти. Во имя луны, ваше предложение разумно. Конечно, при условии, что вы пообщаетесь с детьми дома на эту тему.

На том и разошлись. Конечно, завучиха с биологичкой ещё пытались протестовать, но кто бы их слушал. Первыми ушли мы: мама, пожираемая злобными взглядами, и я.

В коридоре нас достиг окрик:

— Орешки!

Это Алик с родителями нас так называют. Тётя Света тут же подбежала, обняла маму и заговорила:

— Я так боялась, так боялась! Я сначала ничего не поняла, думала, они мальчиков из-за курения отчислить хотят, вот Антоше говорила, кто же из-за курения отчисляет? Ну выговор, ну в дневник, ну вызывать-то зачем? А тут они опять к тебе прицепились, но ты не переживай, ты совсем пропала, ну зачем? Звони, не бойся, проси о помощи, я же знаю, что трудно…

И тут мама расплакалась навзрыд, и я понял, что она всё-таки немножко пьяна.

Мы втроём неловко стояли в стороне. Я, сунув руки в карманы брюк, сказал Алику:

— Вот такое я зло.

Алик ухмыльнулся. Его папа, дядя Антон, тоже. Затем, спохватившись, сдвинул брови и погрозил пальцем:

— С тобой, Алексей, я ещё поговорю. И с тобой, Иван.

— Ладно, — нестройно ответили мы.

— Не ладно. Разладнялись. Я в ваши годы…

Но в этот раз дядя Антон только махнул рукой и не стал рассказывать легенды и мифы древней юности.

Мамы под ручку начали спускаться вниз, а мы последовали за ними. На остановке мы попрощались: Савичевы хотели пройтись пешком, а мама явно была не в состоянии гулять. Родители Алика предложили проехать с нами до дома, но мама отказалась.

— Олешек меня донесёт, если что-то случится, правда, Олешек? — спросила она меня, и я кивнул. Зная мамин характер, Савичевы были вынуждены отчалить, а мы погрузились в подъехавшую железную коробку с окнами и поехали домой.

В городе очередной раз произошёл отмыв денег. Так мама и сказала, когда услышала, что вместо нормального диктора теперь остановки объявляет записанный на кассету прямо поверх старой записи гугл-переводчик. Слова, обезображенные электронным акцентом, сливались в мутную кашу, и совсем невозможно было понять, какая остановка следующая. Я даже вслух пожалел туристов и гостей города.

— Слава богу, у нас их немного, — мрачно сказала мама. — Расстраивают они меня. И ты расстраиваешь. Кстати, на.

Она достала из сумочки сигареты и протянула их мне.

— Бери. Всё равно же купишь опять, если захочешь, взрослый парень. Хоть деньги сэкономим.

Я почувствовал, что краснею. Мне захотелось поблагодарить маму за то, что не устраивает глупых разборок, но вместо этого почему-то спросил:

— И давно он в тебя влюблён?

— Кто? Ваш директор? Да одновременно с твоим папой за мной ухаживали, знаешь. Но твой папа сердечнее был, добрее.

Мамино лицо опять помрачнело. Она разглядывала яркие киоски, голубей, сновавших на остановках, старые деревья и немногочисленных в это время прохожих, но мысли её явно были не с картинами за окном.

— Удивительно, — наконец сказала она. — Когда меня нашли тогда, весь город радовался, что я не погибла!

— Мам, не надо.

— Все же знали про этого маньяка, и твой папа тогда очень помог, а всё же вот ходят, критикуют, наглости хватает намекать…

— Может, потому и критикуют, мам.

Она обернулась ко мне.

— Не говори так. И вообще, двигай задом. Нам сейчас выходить.

Только сейчас я заметил, что за окнами начинается ограда знакомого кладбища.


Мама точно была немного пьяна. Когда автобус остановился в полуметре от остановки, и прямо под ногами открылась широкая лужа, мама прыгнула — и, приземлившись, упала.

Я перешёл лужу вброд. Совсем была мелководная.

Мама сидела в своё шикарном красном платье прямо на асфальте и, охая, трогала левую лодыжку.

— Болит? — спросил я.

— Потянула. Дура, — сердито ответила она. — Теперь точно всё накрылось!

Я помог маме встать. Она попыталась идти сама и чуть не упала снова, тогда я подставил плечо и мы захромали к дому вместе: идти-то было три минуты.

— Олешек, так и не спросишь меня, что это за хахаль?

— А смысл? Потом придёт другой. И мне опять придётся привыкать.

— Вот ещё! Ай! — мама случайно встала на левую ногу, задохнулась и закашлялась. Мы остановились. — И… кх… ты туда… кх… же! Думаешь, что я ветреная и несерьезная, да?

— Нет.

— Нет, признайся честно, думаешь! — мама сердито запрыгала вперёд, и я потащился за ней. — Боже, даже сын думает, что я ветреная! Что за жизнь-то такая, ещё эти туфли, выкину их дома прямо вот из окна… — она остановилась и стащила туфли с ног. Сделала движение, будто собиралась кинуть за ограду кладбища, но в последний момент опомнилась. — Пошли.

— По папе скучаешь. Вот и боишься.

— Ничего я не боюсь! За собой следи вообще. Тебе девочка нравится, а ты как дурак, даже телефон не возьмешь…

— Мам…

— …вокруг ходишь и ходишь, а надо вот так хвать! — мама показала свободной рукой «хвать». — Ключи далеко?

Побыстрее запустил её в дом, пока не начала троллить.

Мы дождались лифт и вошли в квартиру. Я помог маме дойти до её спальни, и она, как была в боевом прикиде, так и упала на кровать лицом вниз.

— Есть будешь? — спросил я, проходя на кухню.

— Угу.

В холодильнике, конечно, было пусто, не считая недоеденного мамой завтрака и двух луковиц с тремя лимонами. Я полез в шкафчик, но и там вместо ожидаемых мной макарон или хотя бы гречки лежали несколько маленьких плоских пачек. Я взял одну в руки и прочитал надпись.

— Мам! Что в буфете делает попкорн? И где гречка?

— Это на чёрный день! — и, подумав, мама добавила: — То есть сейчас!

Я поставил чайник, разогрел в микроволновке утреннюю яичницу. Затем, сверяясь с инструкцией, открыл обёртку, а шуршащий бумажный пакет поместил в микроволновку картинкой вверх и включил на полную мощность. Раздался треск орудий, и мама что-то закричала из комнаты, но я наблюдал, как раздувается и вертится бумажный пакет, подсвеченный замогильным жёлтым светом. Чуть про чайник не забыл.

Когда микроволновка тренькнула, я осторожно достал растолстевший пакет, высыпал его содержимое в маленькую кастрюлю и отнёс вместе с чаем и яичницей маме. Она уже успела переодеться в домашнее — платье валялось в углу — и, сложив руки на животе и болтая здоровой ногой, смотрела в телевизор. Судя по рожам на экране, это были старинные «Друзья».

Я поставил обед перед ней.

— Спасибо, сынок, — она поглядела на запястье, — а ты ещё успеешь на работу!

Я поднял брови.

— Тебе надо в больницу.

— И что? Поем и вызову себе скорую, — невозмутимо произнесла мама. — Скажу, в ванной упала! Пусть отрабатывают налоги, которые я им плачу.

— Пообещай.

Мама закашлялась и сквозь глотки воздуха выдавила:

— Вот… кх, кх… нудный! Ну кх-кх-хорошо… хочешь, позвони через пару часов!.. — наконец кашель прошёл, и она закончила: — И вообще, уже без десяти.

Поколебавшись, я схватил у неё горсть попкорна и, жуя на ходу, побежал на работу.

На кладбище.

Оно уже было открыто. Я привычно срезал путь через наш вход, пробежал через туристическую священную рощу с камнем-Дедом посередине, по выгнувшему спину мосту через речку, пробежал насквозь Старый город и вскоре оказался у главного входа, где стояло административное здание: конец восемнадцатого века, такой себе классицизм — ярко покрашенная коробка с колоннами. Взбежал по лестнице на третий этаж, привычно перепрыгивая через дыры в паркете.

— Добрый день, Илья Ильич! Извините за опоздание, я честно спешил.

— И тебе добрый. Спешил, казак… где мать твоя? — Илья Ильич, щурившийся в монитор, спустил очки на кончик носа и взглянул на меня поверх них.

— Повредила ногу.

— М-м-м, — Илья Ильич вернул очки на место.

— Нет, взаправду.

Он поднял брови.

— Что-то серьёзное?

— Не знаю. Я сюда, а она поехала в больницу.

— Как не вовремя…

— Да не волнуйтесь! Я у вас год тут, экскурсии как ведут — видел. Потерплю месяц, пока мама не выздоровеет. Привыкать надо!

Илья Ильич улыбнулся.

— Привыкать надо… — повторил он за мной. — Если тебя возьмут, казак, если возьмут. Не каждый подойдёт. И Директор у нас строгий. Строгий…

Илья Ильич уткнулся в экран. Я подождал, пока он продолжит речь, но он молчал, и я напомнил о себе:

— Что сегодня делать?

— А, да, — Илья Ильич снова посмотрел на меня поверх очков. — Сегодня твоей матери хотел поручить ребят, твоих ровесников. Хотят стать экскурсоводами, как и ты. Она умеет обращаться с… молодыми людьми. Но если ты уйдёшь сейчас, я тебя не осужу. Тогда я смогу…

— Я уже опытный! — прервал я его монолог. — С детьми разберусь. Мне не трудно! Я уже почти готовый экскурсовод, ЕГЭ сдам — и готов.

Илья Ильич внимательно поглядел на меня. Улыбнулся и кивнул.

— Похвально. Ты молодец, Иван, настрой держишь. Оптимизм — он помогает, даже необоснованный. А матери передавай пожелания скорейшего выздоровления. Обязательно узнай, что у неё. Если лёгкое растяжение — приводи к Петровичу, он её быстро поставит, прости господи, на ноги. А если связки надорваны или перелом… — он покачал головой, — тоже приводи. Но не думаю, что что-то получится, сам понимаешь.

Вот ещё каждый меня учить будет, что делать! Будто мне двенадцать. Сам знаю, к Петровичу, не к Петровичу!

Илья Ильич усмехнулся, хотя я молчал. Видимо, понял всё по моему лицу.


Со слов Ильи Ильича я представлял их всех детьми. Не знаю, почему, он ведь ясно сказал: «ровесники», «ровесники», блин! Когда я спустился во двор, я полностью охренел. Двое парней точно были старше меня, насчёт девчонок — не уверен. С ними всегда сложнее.

Я представился. Народ тоже охренел, когда услышал, что знакомить их с кладбищем буду я, но несильно. Я же постарался запомнить их имена. Высокий дрыщ — Сергей, вот этот шкаф — Евгений, короткостриженая с фотиком — Диана, беленькая — Елена, постоянно с телефоном — Анна, типа спортивная — Ульяна. Сергей, Евгений, Диана, Елена, Анна, Ульяна. Сергей, Евгений, Диана, Елена, Анна, Ульяна. Евгей, Сергений, Дима, Кристина… стоп, что-то я уже напутал.

— Не нужно рассказывать историю кладбища? — спросил я, когда мы вышли из главного здания. — Все знают?

— Неа, — сказали Евгений с Дианой. Они знакомы были, что ли — вместе всё держались. Правда, Дина больше в фотик смотрела, чем на парня. Щёлк — щёлк. Держись, брат, френдзона — она такая.

Остальные на мой вопрос скромно промолчали, и я повторил его. Тогда Сергей фыркнул:

— Каждый день тут хожу. Рассказывай, раньше начнём, раньше закончим.

Девчонки согласно закивали. Ну и народ. А ещё экскурсоводами стать хотят. Ничего им на кладбище с таким подходом не светит, Директор быстро покажет, где у нас задняя калитка.

Просто и доступно объясняю это народу. Призадумались. Обрадованный, веду по главной дорожке вглубь кладбища — той, что для горожан и экскурсий. В начале парк, клумбы и прочая цивильная красота, потом начнутся красивые реставрированные здания — Старый город.

— Все знают, что на просторах нашей необъятной Родины существовало — и существует, — множество самых разных народов. Русские, татары, марийцы, чуваши, мордва, ханты, манси — всех не перечислить. Только в нашем крае насчитывается более 50 национальностей. В городе Азеренове преобладающая народность — моорты. Это мы с вами.

— А я русский, — говорит Сергей. — По паспорту.

— И я, — соглашаюсь. — Точнее, отец у меня был приезжий, а мама — местная. Записали меня, как отца, но ДНК ластиком не сотрёшь. В последнее время к нам приезжает не очень много людей, и скорее всего вы хотя бы на четверть или на восьмую часть, но моорт. Моорты — народ необычный. Кто знает почему?

Елена поднимает руку.

— У нас кладбище — это центр города. Исторически. В отличие от других городов, где центр — это торговая площадь или укрепления. Вот.

— Правильно, — радуюсь. — Знаете, почему?

Молчание.

— Неправильно, — говорю я, как бы шучу, но никто не смеётся, даже я сам. — В общем, дело в следующем. Начну издалека. Древние люди, и наши предки сначала тоже, выносили кладбища и места поклонения богам за пределы мест, где селились. То есть ты живёшь в деревне, а хоронишь и молишься где-нибудь там, в лесу.

— Дай угадаю. И только нашим предкам, как последним идиотам, взбрело в голову селиться на кладбище, — лениво протянул Сергей.

— Не совсем, — Сергей начинает бесить, но я сдерживаюсь. — Они селились вокруг кладбищ. И да, иногда — прямо в священных рощах.

— Почему? — спрашивает Диана, делая с дороги шаг и прицеливаясь фотоаппаратом в ёлку.

— Диана, вернись на дорогу, пожалуйста. Что ты там делаешь?

Все смотрят на Диану. Она краснеет.

— Я просто хочу сфотографировать…

— Что там фотографировать? Ёлки? Иди сюда и слушай.

Я молчу, пока она, всё-таки нажав пару раз на кнопку, не возвращается на дорогу. Евгений, улыбаясь, что-то шепчет ей.

Я продолжаю:

— Согласно старинной легенде моортов, с востока пришёл мор, с запада — тучи зловредных насекомых, а с юга набегали соседи. Началась война. Моорты поняли, что страшно прогневили богов. Что те не успокоятся, пока не сотрут моортов с лица земли. Тогда они, говоря метафорически, завернулись в белые простыни и пошли на кладбище. Ну как бы зачем ждать, пока боги тебя убьют, если можно и на своих двоих дойти?

— Они просто пришли и легли в могилы, — пробормотал Евгений. Тихо пробормотал, но я услышал.

— Нет. То есть, да, они провели миллион ритуалов, как это у моортов было. Тогда в землю людей не зарывали, а клали в специально построенные дома, либо подвешивали на деревья. Но суть не в этом: никто их не убил. Они выжили. Можете себе представить? Даже соседи опасались нападать на моортов, пока они сидели в своих рощах.

— Угу. Испугались, — фыркнул Сергей. Я сжал кулак в кармане и продолжал:

— Боги простили моортов и взяли с них обещание, что они будут жить рядом и никогда не забывать их. С тех пор моорты селятся в священных рощах, а боги и предки защищают их — так гласит предание. А так как население росло, то и вскоре жить стали не просто около, а вокруг рощ, делая их центром своего мира.

— Я знаю, я знаю! — подпрыгнула Елена. — Как символ мирового древа!

— Правильно, — снова обрадовался я. — Кстати, в нашей Священной роще, не той, которая для туристов, а настоящей, есть одно мировое древо. Но я вам его не покажу.

— А ты его видел?

Я многозначительно промолчал.

Елена счастлива. Глаза остальных становятся сонными, Анна и Сергей утыкаются в мобильники. Как раз развилка дорожки, и я, недолго думая, сворачиваю на боковую дорогу, которая не для туристов — здесь трава лезет прямо сквозь асфальт, а местами дорога совсем вырождается в тропинку. Путь упирается в забор-сетку одного с нами года выпуска. Отпираю ключом хилую калитку — лось вроде Евгения запросто её снёс бы и так, но кому это надо.

Идём.

— Традиции моортов не смогла выкорчевать даже насильственная христианизация, длившаяся на протяжении нескольких веков. Как будто их действительно кто-то защищал. В отличие от соседей, наши предки по-прежнему почитали хозяев рощ как своих защитников и благодетелей — что не мешало им верить заодно и в Христа, — слева показывается старая полуразрушенная церковь, основанием ушедшая в землю, и я указываю на неё. — Там была долгая взаимная травля, то-сё, но в конце концов победила дружба. Правда, последний царь Николай, — я тщетно попытался вспомнить его номер, но от волнения в голове всплывало только дикое 37. ЕГЭшник, блин. Я мысленно выругался и продолжил: — в общем, этот царь хотел наводить тут порядки. Его отец, Александр, уже хотел, но руки не дошли, а у Николая тем более. А потом и вовсе пришли большевики.

— И всё разгромили окончательно, — Сергей закатил глаза и решительно направился к церквушке.

— Стой! — крикнул я, но он меня проигнорировал. Я сделал знак группе и последовал за самовлюблённым индюком. Елена нахально подхватила меня под руку. Я вежливо высвободился.

— На самом деле, — на ходу рассказывал я, — большевики очень внимательно отнеслись к местным традициям. В 20 веке наконец спустя столько веков прекратилось противостояние… — я запнулся о кочку, — противостояние церкви и культуры, длившееся столетиями. Именно большевики… придумали… сделать всё, что вы видите, музейной зоной. Ау-ау-ау-тентичные здания Старого города, Рощу, старое кладбище — всё сделали парковой-музейной зоной, а для людей построили…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 348
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: