Анастасия Володина

Часть картины

Современная проза
Софья Львовна, учительница русского языка и литературы, ввязывается в решение школьных конфликтов, оказываясь в центре снежного кома, который захватывает все больше участников и болевых точек. Власть и подчинение, политика и религия, этика и романтика — все начинается со школы. Это история трансформации скамьи школьной в скамью подсудимых, история одной учительницы, одной школы и одного общества. Ведь «Что не так на картине? Ты слушаешь? Ты ведь тоже часть этой картины».
  • Возрастное ограничение: 18+
  • Дата выхода: 04 июня. 2020
  • Цена книги в epub: 200 ₽
  • Объем бумажной книги: 288 стр. 497 ₽
  • ISBN: 978-5-4498-9000-9

Если только вы согласитесь со мной, что действительно первым толчком, который побудил Перовскую идти по этому скользкому пути, была административная ссылка и что, благодаря этой ссылке и той интенсивности идей, замкнутых в среде небольшого кружка, которая мешала строгой их критике, подсудимая дошла до настоящего положения, то в этих обстоятельствах вы должны усмотреть данные, которые до известной степени объясняют судьбу Перовской. Вследствие сего я ходатайствую перед Особым присутствием Правительствующего Сената о возможно более снисходительном отношении к участи подсудимой.

Присяжный поверенный Кедрин.

Выступления защиты в процессе

по «делу 1 марта», 1881 год


Мне крышка, мой друг

Открывает глаза. Темные волосы, запорошенные ранним снегом, кажутся совсем седыми. Кажутся ли? Кто знает, что еще произошло за эту ночь?

Правый кулак сжимается и разжимается, а губы шевелятся, повторяя одно и то же:


Это все я.


Потряхивает: нельзя так долго сидеть на холодном! Упрямые инстинкты продираются даже под наушники, в которых оглушительно ревет музыка, перекрывая отчаянный треск и долетающую издалека истерику сирен.

Непослушно-озябшими руками вытаскивает из кармана пальто телефон и судорожно ищет так нужный сейчас номер. Слишком распространенное имя не упрощает задачу. Все же она справляется и набирает.

Кулак сжимается и разжимается: только держись!

— Вы сказали, можно позвонить вам, если случится что-то… что угодно. Вы не могли бы приехать за мной? Я кое-что натворила.


Спустя полтора часа она сидит в уже хорошо знакомом кабинете. Дешевые чиновничьи обои под покраску, старая мебель, запах пыли и человеческого пота. Все это успокаивает, напоминая о долгих годах в общежитии, когда дом, пусть даже временный, начинался с этого же антуража.

Ежится. Окна наглухо забиты, но из них дует, а одежда так и не высохла. До одури хочется выпить горячего чаю, но ее провожатый молча вышел минут сорок назад и до сих пор не вернулся. Может, на самом деле прошло только пять минут. Может, и несколько часов. Ее внутренний таймер, из года в год отмеряющий урок, вполне мог дать сбой. На улице всегда темень, кто поймет, который час. Телефон он забрал сразу. Выглядел взволнованным и, очевидно, понятия не имел, что с ней делать. Просто решил закрыть ее в этом кабинете от греха подальше. Запереть проблему. А может, заодно проверить ее на прочность. Где-то же она читала, что это их излюбленный метод: оставлять человека наедине с его мыслями, пока эти самые мысли не обретут четкий ореол покаяния. Каждый способен дожать себя самостоятельно до чего угодно, ведь спусковой крючок всегда внутри, а не снаружи. Кому, как не ей, это знать.


Меня посадят

Тебя посадят


Щелкает замок, неуклюжая тень протискивается за стол. Вот они оба здесь. Снова.

Мужчина, которому могло быть как двадцать пять, так и сорок. Она видела его несколько раз и все же едва ли смогла бы опознать за пределами этого кабинета. Как будто так и задумано, как будто люди его профессии хамелеонами сливаются с обоями своих кабинетов, перенимая нужный окрас не только внешне, но и внутренне: белея, краснея, зеленея от случая к случаю, они угодливо меняют не только облик, но и образ — мыслей и чувствований. Она так и видит объявление: «Обои и люди под покраску. Недорого».

Вырывается смешок.

Он смотрит на нее с опасливой жалостью.

— Может, водички? Как вы себя чувствуете?

— Холодно.

— В смысле…

— На мне мокрая одежда. Мне холодно. Если у вас есть обогреватель и чай, мне стало бы гораздо лучше. Я ведь надолго здесь?

Она говорит своим обычным авторитетно-приветливым тоном, в котором прячется «да, ребята?». Для нее способ самоуспокоения, для него раздражающая привычка. Он обещает организовать обогрев и исчезает, не ответив на вопрос. Хотя ответ она уже знает.

В первый раз она провела здесь не меньше суток — без еды, воды, сна и малейших поблажек, которых тогда уж она точно заслуживала. Забавно, что сейчас все наоборот. Может быть, на этот раз и вовсе ее с помпой доставят домой и принесут извинения за беспокойство. Кто же знает, как работает эта странная система правосудия.

В тот раз ее привезли сюда и бросили. Не подпустили врача. Не позволили умыться.

Ее трясло и тошнило. Кровь отвратительно-приторно пахла, руки слипались, в горле копошился ком. Она боялась, что ее вырвет, но в то же время хотела этого — ведь это значило бы хоть на минуту покинуть враждебный кабинет, вдохнуть другой, чуть менее спертый воздух, избавиться от повторяющихся по кругу вопросов, на которые она только и могла отвечать «не знаю» и «нет». Когда поначалу вопросы пыталась задавать она, раздавалось неизменное: «Не усугубляйте свое положение». Сначала их вопросы казались простыми, но с каждой ответной репликой лица серых теней затвердевали, теряя всякое жизнеподобие.

ФИО, место рождения, ах вот как, а давно уехали, а где учились, а по национальности-то вы все-таки кто, а вы верующая, а чего молчите?

Только тогда она догадалась, к чему это все.

— Нет, я не считаю, что отношусь к какой-то конфессии.

— Но в детстве вас, вероятно, обратили.

— Да, такое было, — она соглашалась осторожно, предчувствуя ловушку.

— Значит, в вашей семье исповедовали ислам.

— Нет. Мои родители не верили. Поэтому и смогли пожениться. Сложно представить брак ортодоксальной мусульманки и христианина, да?

Привычка задавать риторические вопросы, чтобы удержать внимание класса, у этой аудитории отклика не нашла.

— Атеисты, но с обрядом?

— Так настоял дедушка. Мама не хотела его расстраивать, для отца это ничего не значило, а дедушке было спокойнее. Он просто хотел, чтобы обряд состоялся. Неважно, в какой именно религии. Кажется, он заботился о… сохранности моей души, — она нервно усмехнулась и наткнулась на осуждающие взгляды.

Стоп-тема, казалось бы, но они продолжали гнуть свою линию.

— Учились вы в мусульманской школе.

— Дело было только в языке. Дедушка не знал русского. Понимал, но не говорил. Ну или делал вид…

— Делал вид? Но вы же знаете, что вашу школу закрыли за незаконную деятельность? Были обнаружены связи с иностранными организациями с крайне сомнительной благонадежностью. Прогремело хорошо так, вряд ли вы не слышали…

— Я ее пятнадцать лет назад окончила! Потом не появлялась. Да понятия не имею, что именно там происходило. Да за это время весь состав мог смениться — и учителя, и администрация…

— Ну как же, директор сидел на своем месте лет двадцать. Кстати, с одноклассниками связи поддерживаете?

— Да нет же! Я пятнадцать лет как уехала оттуда.

Как часто надо повторять, чтобы они услышали?

— Но родные места навещаете регулярно.

Говорил только один из них — мужчина неопределенного возраста с бесцветными рыбьими глазами. Говорил, упорно понижая интонацию в конце, оттого каждый вопрос звучал как непреложное утверждение.

— Каждый год, — с силой выдавила она. Тошнота все усиливалась.

— И ни с кем не общаетесь?

— Общаюсь. С соседями, продавщицей в магазине, таксистами. Это считается за связи?

— С таксистами, значит…

— Сервисы такси там так и не заработали вообще-то. На болтливого водителя так просто не нажалуешься.

— Неужто вам не скучно месяцы и без друзей?

— На работе я говорю. Каждый день, шесть дней в неделю по несколько часов. Меня мутит от своего голоса, понимаете? Я устаю от людей. Я вообще не люблю людей. Вот и уезжаю туда, где некому меня доставать.

— Не любите людей, значит?

Пришлось вдавить ногти в ноющую ладонь, чтобы не выдать страх, то самый животный страх слабого перед сильным.

— Я интроверт. И мизантроп. Это преступление?

— Что ж, всё только на наши курорты? И ни в Турцию там или Египет не выбирались? В Стамбул не ездили? Недалеко же…


Вот и оно. Все равно узнают.


— Нет. Однажды я купила билеты на паром, но все сорвалось, потому что отменили рейсы. Деньги, кстати, не вернули.


Хорошая деталь. Правильная.


— Почему же отменили?

— Потому что… — Потому что ехать оказалось некому, — промелькнуло в голове, но она отмахнулась: не время. — Потому что как раз в это время произошло присоединение.

— Воссоединение, вы хотели сказать. То есть вы собирались уехать из страны накануне?


Здесь уже очень осторожно.


— Билеты я купила еще за полгода до всего этого, понимаете? В начале года я узнала, что мы досрочно сдаем госы, к середине марта я должна была уже освободиться, а в это время дома погода не лучше, чем здесь. Вот я и решила, что можно куда-нибудь еще съездить. С родителями, — голос чуть задрожал.

— В начале года — это не за полгода.

— В начале учебного года. В сентябре. — злость на мгновенную слабость придала ей сил.

— Так почему именно Стамбул? Турецкий знаете?

— Учила его вторым иностранным до десятого класса. — торопливо добавила, — Использовать не приходилось.

Зря. Показала, что понимает, к чему они все ведут. Лучше б в дурочку играла.

Рыбьи глаза сузились:

— Так почему именно в Турцию?

— Да просто так. Прямой паром, безвиз, древний город, интересная история. Тогда же никто не думал, что все так испортится.


Зря.


— Что значит «испортится»?

— Я имела в виду поменяется… в плане перемещения…

Ей пришлось прослушать лекцию на тему вреда излишних перемещений в пространстве. «А во времени?» — чесался язык спросить, но она сдержалась. Ей и так хватало вопросов, этих бесконечных изматывающих вопросов. Куда? Зачем? С кем? К кому? Для чего? И все-таки для чего?

Тошнота билась уже не в горле, а выше, она чувствовала, как что-то склизкое, как будто живое, царапает нёбо. Хотелось плюнуть в мучившие ее безжизненные глаза хоть что-то, поэтому и вырвалось искреннее:

Не держите меня за дуру.

Я же все понимаю.

Я же знаю, к чему ваши вопросы.

Да никакая я не ортодоксальная мусульманка.

Да не состою я в этих ваших экстремистских организациях.

Нет у меня никаких связей с террористами.

Я не имею никакого отношения к тому, что сегодня произошло.

Вы ищете виновного не там.

Я жертва.

Такая же жертва, как и все остальные.

Просто везучая.

Он даже не постарался изобразить удивление.

— Вас никто не обвиняет.

— Тогда к чему эти расспросы? Сколько я здесь уже..? Почему вы меня не выпускаете? Почему вы не даете мне позвонить? Когда я смогу уже смыть? Вы нарушаете мои права… — все же сорвалась на жалкий визг.

Бесплатный фрагмент текста закончился
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.

Читать бесплатный фрагмент
Отзывы
Гость
Оцените Книгу